Георгий Караславов - Повести

К полудню собрали в кучи обмолоченную рожь, и все отправились обедать. Ели молча и торопливо. Нужно было обмолачивать вторую партию ржи, а обмолоченную провеять и ссыпать в амбар.

Молодые быстро покончили с обедом и хотели встать из-за стола, но хозяйка попросила их подождать. Через минуту она принесла большой поднос с желтыми и красными ломтями арбуза.

— Как это называется по-городскому? — горделиво и самодовольно спросил Гашков, показывая на поднос. — Дезерт, а?

— Десерт, — подтвердил и одновременно поправил Русин.

— Только в городе дают тоненькими дольками, — пошутил хозяин, — а мы в селе едим досыта.

В это время пришла старая Лоевиха посмотреть, как идут дела.

— Я, кажется, не ко времени! — притворно посетовала она, увидев полный поднос.

— Ну вот еще, всем хватит! — ответил Гашков и жестом пригласил ее к столу. — Угощайся!

— С вашей бахчи? — деловито осведомилась старуха. Хозяин утвердительно кивнул головой. — А нам в этом году негде было посеять. — Она стоя взяла один ломтик, откусила и подняла брови: — Ух, сладкий какой!

— Два оставил на успение, — похвалился хозяин. — Вот такущие! И еще совсем зеленые.

Гашковиха как-то сказала сватье, что они хотят послать сына со снохой на праздники в Бачковский монастырь. Поэтому теперь Лоевиха поинтересовалась, собираются ли молодые в дорогу, ведь время идет и успение не за горами.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Гашков, и его ответ всех удивил.

— Что там смотреть! — сердито отозвалась Гашковиха. — Летось, как кончилась война, я обещала сделать на успение пожертвование.

— Пусть в церковь сначала сходит твой Русин! — отрезал Гашков.

— Почему? — жена изумленно посмотрела на него, не догадываясь, к чему он клонит.

— В монастырь ходят в бога верующие.

— Там и ярмарка будет, а на ярмарку ходят повеселиться, развлечься, — вмешался в разговор Лоев.

— Посмотрим, до успения еще есть время, — уже мягче повторил Гашков, стараясь рассеять общее смущение.

Русин встал из-за стола и медленно, тяжело ступая, пошел к гумну. За ним заспешила и Тинка. Обоим было не по себе. Русин знал, на что намекал отец, но промолчал, стерпел, хотя в сердце теснились обида и боль. Мысленно он спорил со стариком, нападал на него. Ходить в церковь? Зачем? Там пьяница-поп бормочет себе что-то под нос, так что же ему, молодому мужчине, бывшему фронтовику, стоять и слушать его? Кому нужны эти бормотания? Зачем Русину религия? Для спасения души? А от кого ее спасать?.. От многих предрассудков избавился он в окопах под пулями англичан, французов, итальянцев, сербов и греков. Многие заблуждения испарились вместе с вонью портянок и вшивых рубах.

«Только тот, кто просидел всю войну в тылу, еще верит в какого-то господа, — сердился на отца Русин. — Да еще старухи. А мы, прошедшие сквозь огонь и воду и лишь чудом оставшиеся в живых, поняли, что господь служит тем, кто затевает войны, чтобы грабить народы»… Русин знал, что отец ненавидит большевиков не за то, что они безбожники, а за то, что они забрали у капиталистов их богатства. Боится за свое добро. Тоже мне богач! Урвет кусок хлеба то у одного, то у другого бедняка, чтобы лишь как-нибудь скоротать свой век. Да разве отец живет? И чего ради, он, Русин, будет трястись за это добро? Он докажет отцу, что не случись революции, война бы не кончилась и всех фронтовиков перестреляли бы, как собак.

«Если у меня будет сын, я ни за какие богатства не позволю ему рисковать жизнью ради интересов паршивых капиталистов! — так он скажет отцу. — А ты? Ты позволил отправить меня в пекло, под пули, чтобы самому полеживать на лавке»…

Тинка догнала мужа.

— С какой стороны возьмемся за стог? — чуть слышно спросила она.

Он не слышал ее вопроса, а, может быть, слышал, но не понял его, поглощенный своими мыслями.

— Ах да! — спохватился он. — Вот отсюда. А можно и с другого конца, все равно…

Тинка поднимала тяжелые снопы, одним рывком сдергивала стягивавшие их толстые, скрученные жгутом ржаные стебли, равномерно разбрасывала рожь на току. Работа у нее, как и всегда, спорилась, но думала она о другом. Целое лето, каждый день от зари до зари она не знала минуты покоя, старалась все сделать как следует и вовремя. И все лето мечтала о том, как они с Русином поедут на ярмарку в Бачковский монастырь, как накроют телегу по-праздничному пестрыми половиками, впрягут в нее волов и поедут веселиться на знаменитую ярмарку. Да и свекор все время твердил, что отпустит их. А тут… сразу… как отрезал… и так зло… В церковь, видите ли, не ходит Русин, безбожник он…