Дмитрий Бавильский - Красная точка

Дни спустя, даже месяцы, даже годы, время от времени он ловил себя на том, что где-то глубоко внутри сердце выстукивает ритмические конструкции печально шагающего Шопена или же похоронные бетховенские шествия, осторожно ступающие, как на каком-нибудь античном фризе. Траурная музыка неожиданно слетала на него посреди дня, магазина, автобусной поездки или чтения книг.

Если верить Плутарху, полководца Гая Мария по ночам одолевали «ночные страхи и кошмары, ему казалось, что он непрерывно слышит голос, твердящий» одну и ту же фразу:

– Даже в отсутствие льва его логово людям ужасно…

Вася ещё не знает про навязчивые состояния и что, кроме страха смерти, есть страх страха, пока не услышит об этом по радио. Тогда он вспомнит, как в детстве боялся пластинки с «Калошами счастья» Ганса Христиана Андерсена. По ходу пьесы бедный студент умирал от чахотки, его хоронили; авторы инсценировки не нашли ничего лучшего, как фоном для этой проникновенной сцены включить траурный креп самой узнаваемой шопеновской пьесы. Вася слушал пластинку в полном одиночестве и однажды, пока мама не вернулась с работы, исцарапал её блестящие бороздки ржавым гвоздём.

Страх не отступил. Тогда Вася решил выкинуть пластинку в самое недоступное место квартиры. Какое? Винил ведь узок, поэтому диск легко вошёл в щель между стеной и чугунной ванной, бухнулся, отныне невидимый, в пыль, там навсегда и остался. Ровно как и в памяти ребёнка, который всегда помнил, где лежит безмолвная, испорченная пластинка с ужасной записью, словно бы излучающей лучи смерти или иные мертвенные испарения. Помнил до такой степени, что знание это в один незаметный момент стало им.

Пушкарёва как-то захотела подкинуть ему книжку про партизан. Вместо фантастики и не за десять марок с тиграми да львами, но за пять. Вася отказался.

– Так и быть, тебе, дорогая подруга, я расскажу, почему не читаю книжек про войну и никогда не смотрю кино про войну.

Лена, конечно, заинтересовалась, хотя разгадка у Васиной тайны вышла незамысловатой. Однажды он взял в библиотеке толстый том про четырёх подростков, оказавшихся в тылу и там активно пакостивших фашистам. Уверенной рукой невеликий советский писатель скрещивал на «военном материале» приключенческую фабулу с «романом взросления» и «романом воспитания».

Школьники-партизаны выходили у него обаятельными и весёлыми, добрыми и благородными. А как они умели дружить! После «Трёх мушкетёров» Вася не читал ничего подобного. Авантюры во вражеском окружении, сдобренные шуткой-прибауткой да мягкой авторской иронией, летели на всех парах, когда один отвратительный полицай возьми да и выдай ребят фрицам. Вася настроился на быстрое избавление пионеров от глупых фашистов, поскольку партизаны и раньше с лёгкостью выпутывались из любых сюжетных загогулин, а немцы взяли, да после расследования и скорого суда поставили советских мстителей к стенке. Расстреляли, значит. Финал оглушил Васю непредсказуемостью, но также и обидел.

А потом, когда оторопь прошла, Вася возмутился – невеликий советский писатель глумился над его эмоциями, манипулировал восприятием, для того чтобы в конечном счёте измучить с какой-то непонятной, неявной целью. Может, даже просто так, хотя понятно же, что драму и тем более трагедию автор ещё заслужить должен. Убийства, смерти – всё это так неприятно и оставляет в памяти ненужные ожоги, шрамы и слепые пятна, начинающие кочевать по жизни дальше вместе с ментальным телом носителя. Тогда-то Вася и понял, что гигиена бывает не только физическая, но и душевная.

А теперь, возле портрета генсека, опьяневший от траурных маршей, Вася почувствовал, что вот оно, возвращается. Ненужные ожоги и слепые пятна, пробуравленные как раз где-то в извилинах. Потом проступают на лбу. Это не страх смерти так действует и не страх страха, но тело магнитом ловит некрофильские испарения – от бумажных цветов, венков и приспущенных флагов, обрамленных чёрным крепом примерно так же, как ножки у ложных опят.

Психоаналитик свяжет ту муторную тяжесть ниже области лёгких с пробуждением мужских секретов и гормональной активности, с новой конфигурацией внутренней карты, где неожиданно начали проступать невидимые раньше острова и подземные течения. Но будет ли психоаналитик прав, связав Танатос с Эросом, просыпающимся в подростковом возрасте, – ведь «Калоши счастья» беспокоили Васю с раннего детства? Не мог же он быть сексуально озабоченным чуть ли не в младенчестве? Или есть такой Эрос до Эроса, неглубокий, как след на песке, но, тем не менее, напрочь укоренённый в теле и более уже не смываемый, вызванный одной лишь принадлежностью к полу, а не началами его реализации, настигающими в полной сознательности?