Эмили Рускович - Айдахо [litres]

Такая жизнь у нее теперь. Она осталась на горе по своей воле, а не оттого что ее удерживает прошлое Уэйда. И все благодаря тому, что она открыла в себе способность писать – переписывать – музыку. Творить. Каждый новый день встречает ее аккордами из «Портрета», но когда она встает с постели, звучит уже другая мелодия, ее собственная.

Иногда при взгляде на фотографию правнуков Джун Бейли Ро ее охватывает странное чувство. Ей до сих пор до боли жалко Уэйда, но в то же время она понимает и Джун Бейли Ро, которая как могла распорядилась деформированной любовью отца Уэйда, обналичив его чеки. Джун ни о чем не жалела, хоть и просила прощения, хоть и возмещала деньги, истраченные на комфортную жизнь, которые взяла без спроса и вернула слишком поздно.

Впрочем, вовсе не поздно. Как раз вовремя. Энн исполняется пятьдесят семь, пятьдесят восемь. Дети стоят на подиуме в актовом зале, и она поднимает руки, удерживая хор голосов ферматой. А потом, почувствовав, как мелодия дрейфует, сжимает кулаки и отпускает их голоса.

Дети сходят вниз. Толпятся вокруг нее. Пробегают пальцами по клавишам туда-обратно, оставляя жирные отпечатки, хлопают губками для доски, размахивают куртками, кричат:

– Спасибо, миссис Митчелл, спасибо, до свидания!

– На здоровье, на здоровье, до свидания.

Но по вечерам, после занятий, стоит вернуться домой, прошлое возвращается к ней. Прошлое возвращается и с наступлением лета, все той же старой песней рвется наружу сквозь сотни голосов, услышанных за весь год. Едва начнутся летние каникулы: Как быстро пролетело лето, / Побыв ненастною порой….

Когда это происходит, когда возвращаются тьма, и сомнения, и чувство вины, она садится за фортепиано и начинает играть. Музыка ее успокаивает. Она уже привыкла додумывать мелодию, перекраивать ее, отпускать. Две горы на расстоянии пяти октав, и обе ре: Айрис – высокая ре, покалывающая слух неожиданной беззащитностью, Лёй – низкая, гулкая. С каждым разом мелодия оборачивается чем-то новым, снимая с нее старые обвинения. Иногда Энн перекладывает ее на ноты. Иногда встает и открывает окно, словно бы выпуская музыку на волю. Это ее и спасает – возможность вылепить из песни понятные и знакомые чувства, не чужие переживания, не домыслы и не страхи. Ее собственную утрату. Ее собственную жизнь. Никогда прежде на душе у нее не было так легко. Она может взять любую ноту из той старой песни и поместить ее в сугробы, в которых погиб отец Уэйда, и смотреть, как нота кристаллизуется, дробится на ледяные осколки, искрящаяся, тугая и грозная музыка, которую – едва она родится и осядет на бумаге – можно отложить в сторону, или исполнить снова, или бросить в огонь.

Мэй рисует котов.

Ловкач, с огненно-рыжими полосками, на высокой ветке. Ловкач охотится на сиалий. Ловкач спит, свернувшись клубочком в зарослях травы, кружок внутри кружка, треугольники-уши, жирные прочерки зажмуренных глаз, прямые, как гвозди, усы.

Мэй застыла с фломастером в руке. Она сидит на полу под окном у себя в комнате. Поначалу она только делала вид, что рисует, но вот удивительно – теперь потерявшиеся коты по всему листу. Может, поплакать? Она ждет, не польются ли слезы. Окидывает взглядом сосны и предвечернее небо в сухих молочно-голубых тонах. Внизу папа играет на фортепиано. Опущенная педаль размыла звуки, и Мэй вспоминает, как затаилась в баке с водой и как темные пальцы Джун забарабанили по крышке, заставив ее открыть глаза.

Еще днем она купалась в чистом синем баке. Еще днем смотрела в глаза девочки из книжки Джун. Кажется, будто прошло уже сто лет, и все же…

Внизу папа упражняется на фортепиано. Аккорды-землетрясения, органные пункты, кончиками пальцев и сначала. Что до текста, до него папа никогда не добирается, ему с его гигантскими ручищами это не под силу. Его руки лезут в гору. За собой они тащат спотыкающийся голос, по булыжникам, ненадежно валяющимся на земле. Руки соскальзывают, тянутся вперед, хватаются за ветви и длинные жесткие сорняки.

Он поет так тихо. Почти шепотом. Сам на себя не похож. Такими голосами разговаривают их куклы, мужчины.

В дверь стучат.

Мэй оглядывается не сразу – слишком опешила. Она старательно смотрит в окно, будто в знак почтения к этой минуте. Дверь в ее комнату открыта, всегда. В нее никто никогда не стучит.

Неторопливо она поворачивает голову.

На пороге Джун, спрашивает глазами – глазами старой Джун, – можно ли войти.

Джун велит: