Эмили Рускович - Айдахо [litres]

Густые басовые аккорды. Кусты и пыль дороги, диссонанс. Все таится у нее в пальцах.

Старый мотив парит над ней, едва удерживаясь. Взрезая эти жуткие аккорды, интервалы в партии правой руки спотыкаются о камни в ручьях, выпрямляются и бегут, бегут изо всех сил запыхавшейся восходящей гаммой.

Пауза. Передышка. Выдох – и руки Энн застыли над клавишами. Бесконечность длиной в половинную ноту.

Исчезнувшая.

Сперва тихо, потом с возрастающей громкостью ищейки рвутся вслед за исчезнувшей.

Лапами по земле, полупедальные шажки, зловеще, далекий, приглушенный гром. Она слышит обертон в лесной чаще, это ее муж, ладони решительно рассекают воздух, высокие аккорды катятся вниз, и мелодия опускается в бас, становясь едва различимой. Теперь он спешит уже не за гончими, а за игривыми, низкими и остинатными нотами Ру, который ныряет в овраги нежной мелодии, ведущей в школу Мэй, а там уже раздаются печальные звуки свечей на бдении, искрящиеся, звонкие трели малых терций, и точно такое же бдение в школе Джун – в школе Энн, – куда она не пошла по причинам, которые так и не смогла себе объяснить, решив наблюдать из окна своего класса, и теперь это бдение выплывает у нее из-под пальцев, огоньки летним вечером на маленьком школьном дворе, хроматические силуэты, едва слышные, вниз по тропе к озеру, а там искорки растушеваны педалью, воздушные аккорды света.

Скрипит причал: катятся кубарем рваные аккорды. Следом – короткие обрывки мелодий, напряженные, дерганые движения рук. Правнуки Джун Бейли Ро все громче и громче, слепая ярость. Быстрое стаккато прищепок, снимаемых с бельевой веревки под дождем, кукольные чашки, с удовольствием растоптанные, звон пряжек пляшущих башмачков. Постепенно они расходятся, башмачок в правой руке – на восток, башмачок в левой – на запад, музыка снова меняется, и вот их уже нет. Воздушная гладь. Эхо исходных тактов, первый рефрен.

И в этой зловещей дымке нот мелодия уносит Энн в недавнее прошлое, в ее собственный лес, где она удивительным образом заблудилась. Где-то месяц назад она гуляла с собакой, а когда решила осмотреться, заметила на деревьях две таблички, которых прежде никогда не видела.

И тогда она осознала, что таблички отмечают границу ее собственной земли, что, заблудившись, она взглянула на эту землю извне, взглядом чужака.

Она слышит себя, как она смотрит на эту землю, заглядывает за таблички. Она нависает над клавишами; музыка полна ожидания. Сосны роняют капли смолы в движениях пальцев. Рыхлая земля в мажорной тональности. Только в этом месте слышен текст – надписи на табличках. «Проход воспрещен», – гласит одна, громко и отчетливо, среди деревьев. А другая, гладкая и неспешная, шесть нежных нот, растворяющихся в лесу кружевом паутинок: «Здесь играют дети».

Полный такт тишины.

Она остановила Энн, эта табличка. И вот в расслабленных руках она держит три этих слова, не таких мучительных, как остальные реликвии времен Дженни. И хотя бы на миг, стоя на опушке своего леса, левая рука опирается на ствол, правая прижата к сердцу, обе руки на клавишах, она чувствует таинственное освобождение. Полный покой.

Ведь надпись до сих пор по-своему верна. Музыка возобновляется, негромко, но это уже не музыка Энн, а простая мелодия, с которой она начала, только в другой тональности. То, что возвестила табличка над лесом, над песней, – это состояние или атмосфера, отдельная от людей, которые тут живут. «Здесь играют дети». И неважно чьи, неважно кто – дочери Уэйда с Дженни или правнуки Джун Бейли Ро. Это что-то в камнях и в почве, в запахе деревьев, протянутая рука, мелькнувшая ладонь. Это что-то за пределами жизни всех обитателей горы, вернее, это граница их жизни. Граница всего, что теперь принадлежит Энн. Она шагает через нее, прямо в нее, домой.

Перенос музыки на бумагу занимает три дня. Закончив, она поднимает глаза: дом стал другим. Мягким, уютно выцветшим. Солнце, двигаясь привычным маршрутом, выписывает на обивке дугу. Прежде она этого не замечала. Она встает из-за фортепиано, окидывает взглядом гостиную. Во всем теле легкость. Кофе, забытый на крышке фортепиано, давно остыл, она пересекает комнату, открывает дверь и выливает его в траву.

В последующие годы произошло много событий. Она устроилась в небольшую школу «Айдахо Хилл» и не успела оглянуться, как ее уже обступали фермерские дети из соседнего городка. Кто бы мог подумать, что хаос этой мозаики лет, составленной из рождественских представлений и весенних концертов, доставит ей столько радости? Ей исполнилось пятьдесят. Она подружилась с женщиной с работы, и однажды та излила ей душу. Зимой она расчищала дороги, весной она сажала огород. Она оплакала Ру. Она снова стала писать отцу и даже разговаривать с ним по телефону. Во время одного такого звонка она рассказала ему – впервые за все эти годы – полную историю своего замужества, тогда как раньше размывала хронологию, опускала важные детали, и не потому что на первых порах боялась, что отец попытается ее отговорить, а чтобы хоть в каком-то мире у нее была более ровная жизнь.