Эмили Рускович - Айдахо [litres]

Благодаря ножу Энн с шокирующей уверенностью сообщает Тому все, что он должен знать. Для этого она и приехала – помочь ему разгадать Джун.

– Она тут слишком покорная, – говорит Энн, держа одну из картин в вытянутой руке. – А что, если у нее будут слегка приподняты брови, как будто она боится что-то упустить? (Том кивает. Делает пометку.) Здесь хорошо вышли руки. Это ее руки. Не только по форме, но и по тому, как она их держит, как она держала бы ребенка.

О картине с батутом:

– А нельзя ли сделать ее чуточку увереннее в себе, как будто она наконец-то заполучила что-то заветное?

– Что, например? – Том явно не ожидал, что она столько всего посоветует, да еще и с такой убежденностью.

– Зрелость, – отвечает Энн.

Том смотрит на нее с сомнением.

– Женское тело, – смущенно поясняет она.

С наступлением вечера Том открывает входную дверь, чтобы впустить свежий после дождя воздух. С улицы доносится птичье пение, заполняя собой весь магазин.

– Она в желтом, – вдруг произносит Энн. – На каждой картине на ней что-то желтое. Я только заметила. Даже шарф у нее в ногах.

– Да, я… ну да, – отвечает Том, как-то странно на нее посмотрев.

– В детстве она любила розовое, – говорит Энн, припоминая туфли цвета лепестков шиповника, и поношенный свитер, и оберточную бумагу, в которую был завернут нож, поблескивающий теперь на столе. Том ничего на это не отвечает, просто заносит что-то в блокнот.

Они еще долго беседуют, обсуждают, какие картины куда отправлять, сколько всего печатать листовок.

– Вот эта, думаю, должна висеть у нас в Пондеросе, – говорит Энн, показывая на картину, где Джун тянется к лошади через забор. – В ней больше всего надежды. Я хочу, чтобы Уэйд видел именно ее, когда мы будем ходить за почтой.

– Согласен, – говорит Том. – Не стоит показывать ему все картины. На некоторые довольно трудно смотреть.

– На все, – говорит Энн.

– Да, – говорит Том. – На все.

Когда с делами покончено, Том провожает ее до машины. Она останавливается посреди темной стоянки, густо пахнущей мокрыми листьями. Уезжать не хочется.

– Знаю, в это сложно поверить, но они мне как родные. И я хочу, чтобы они все были вместе. – Она достает из сумки снимок, который много лет назад вымела из-под холодильника, тот самый, где Мэй сидит на пне с куклой в руках. Протягивает Тому. Она так хорошо изучила лицо Мэй, что снимок ей больше не нужен. – Повесите к себе на стену? Других у меня нет.

– Вы уверены?

– Ее место там. Рядом с остальными.

– Хорошо.

Кивнув, она садится в машину.

Во время трехчасовой поездки по темной дороге Энн размышляет о двух сестрах – о старшей, которую видела всего раз, и о младшей, которую видела лишь на фото, оставленном там, куда она, скорее всего, больше никогда не вернется. Жизнь Джун на стене Тома Кларка будет длиться и длиться, тянуться и тянуться бесконечной чередой догадок, картина за картиной, все последующие годы. А жизнь Мэй заканчивается тем снимком. Никто не строит догадок на ее счет. Никто не спрашивает, как она могла бы выглядеть в семнадцать. Могла бы – когда Джун все еще может . Нестыковка эта непостижима. Как внезапно оборвалась жизнь, как ужасно кончились образы. В момент смерти – и ее сестре этого никогда не достичь – Мэй стала законченной и неизменной.

Энн едет все дальше и дальше; маленькие города – редкие далекие огоньки. Она знает, что они с Уэйдом и Томом задумали гиблое дело. Вся их затея выросла из отчаяния. Каждая сцена, лишь появившись на бумаге, теряет шансы воплотиться в жизнь – именно потому, что на ней остановили выбор. Джун на батуте. Джун гладит лошадь. Вероятности испаряются, стоит лишь о них подумать. Так устроен мир.

И все же… и все же… Алану нашли. Как такое возможно?

Вот уже десять лет – с тех пор как она вышла замуж – ее жизнь движется по тайному следу потерянных образов, вымышленных и настоящих. Снимок под холодильником – в сумке, в руках незнакомца, на стене велосипедного магазина. Она никогда не показывала его Уэйду, не рассказывала, как наблюдала за Джун у шкафчика Элиота. Ее впечатления и ассоциации слишком хрупкие, хотя отношения с Уэйдом – совсем наоборот. У них крепкий брак, собранный из осколков и осколками присыпанный, так чтобы не осталось зазоров. Она его любит. Как она его любит. А сама боится, что однажды он снова спросит себя, почему Дженни так поступила. Боится, что причина кроется в ней; боится, что нет никакой причины; боится, что причина есть, но он никогда уже ее не вспомнит, что он утратил связующее звено, способное его убить.