Жорж Старков - Город ненаступившей зимы [СИ]

— При чём здесь вера?

— Ты слышал про Чистилище? Это у католиков есть такое…

— Слышал, слышал! — не дал Сергей договорить ему. — И при чём тут…

— А притом! — перебил, в свою очередь, сосед. — Он верит, что попал в Чистилище. А, там же огонь вместо мочалки да мыла, правильно? Ну и плюс боль да страдания… Вот он и страдает. Хочет душу очистить…

— И как, получается? — задал идиотский вопрос Булавин.

— Ты — дебил, Серёжа? — скорее констатировал, нежели вопрошал Вайнштейн. — Он уже второй год сжигает себя заживо. Наутро очухивается здесь же, невредимый. Идёт на другой конец города за бензином и обратно, и то же самое. Это не очищение. Это идиотизм!

— А может он прав? Может это один из выходов?

— Можешь проверить, если уж так неймётся! — проскрипел Вайнштейн. — Только учти — он псих, один из тех, о которых мы говорили. У него свой мир в этом мире. Каков его личный мирок изнутри — я не знаю. Но, одно я могу сказать тебе точно — боль в нём самая настоящая.

— А здесь есть боль? — удивился Сергей, вспоминая как не почувствовал ножа в своём теле.

— Если ты веришь в неё всей своей душой, — заявил старик, — она появится, даже здесь! Так что с верой — будь осторожнее…

— Всё, я пойду! — не терпяще апелляции, выпалила Вера Кузьминична. — Четвёртые сутки пошли, и я пошла…

— Погоди, — чуть более спокойно, нежели супруга, изрек Владимир Иванович, хотя и в его голосе чувствовалось достаточно тревоги. — Я сам. Сиди дома.

— Нет, я тоже…

— Вера! — спокойно, но со стальными нотками, осёк её глава семейства. — Я сам схожу. Сиди здесь. Вдруг вернётся, и ты мне сразу позвонишь. Договорились?

Он слабо верил в то, что говорил. Супруга тоже, но повиновалась. Муж умел настоять на своем и заставить женщину подчиниться, когда это, действительно, было нужно.

Владимир Иванович встал из-за стола, влил в себя остатки кофе, вышел в коридор, натянул старые стоптанные туфли и хлопнул входной дверью. Краткий диалог супругов Булавиных был единственными словами, сказанными с того момента, как они проснулись и пожелали друг другу «доброго утра». Пожелали, скорее по инерции, прекрасно зная — добрым оно не будет… Разве, если Сережа, вдруг, объявится.

Пожилая женщина посидела ещё с минуту за столом, безучастно глядя в окно. Оно было в тыльной стороне дома, так что взгляд падал как раз на амброзиевый пустырь, через который её старший сын три дня назад должен был идти домой. Она горько вздохнула, встала, убрала в раковину изящные белые чашечки с остатками кофейной гущи. Посуда как раз из того набора, что Сергей привёз, когда приезжал в прошлый раз, всего на пару дней. Тогда общался с родителя совсем недолго, примерно часа два, а потом убежал встречаться со старыми дружками. В тот раз его привели, точнее сказать — принесли под руки, на следующий день. Бывшие одноклассники извинились, мол, «так уж вышло» и уложили старшенького на родительскую кровать, где он провел почти сутки. Следующий день Сергей мучился с похмелья, а уже ночью уехал в аэропорт. С братом в тот раз так и не повидался. Сейчас Вера Кузминишна думала о том, как глупо было злится на сына, за то, что тот так напился, что не мог стоять на ногах, и потом, вместо общения со стариками, проспал весь день. Ведь, он же пришёл…

В дверь постучали. Женщина бросила мытье посуды и кинулась в прихожую. Она открыла дверь без всяких вопросов, хотя обычно осторожничала. На пороге стоял Коля. Маль грустно вздохнула, почти затушив пламя надежды, вспыхнувшее в душе от нежданного стука, оставив лишь крохотный огонёк, что горел последние три дня и, скорее всего, будет гореть вечно…

— Привет, мам, — негромко произнес Коля. — Новостей нет?

Пожилая женщина, лишь прикрыла глаза, чтобы сын не увидел вновь наворачивающиеся на них слезы, и повертела головой.

— Понятно, — протянул тот. — Слушай, я заходить не буду, ещё к одним ребятам сбегаю, спрошу. А где батя? — поинтересовался он.

— Заявление писать пошёл, — коротко и по существу, пояснила мать.

— Ясно. А то, я хотел пойти, чуть попозже, — признался Коля. — Ладно, мам, ты, это — не раскисай, — приобнял он старушку. — Всё будет хорошо, — хило попытался младший сын обнадёжить женщину.

Вера Кузьминична посмотрела на него, с уже проступившими в глазах слезами и молча кивнула. Николай кивнул в ответ, быстро поцеловал мать и выбежал в подъезд. Он чувствовал, как к горлу предательски подкатывает тот самый комок, который он старательно пытался проглотить всякий раз, как видел страдания близких, и был бессилен что-либо изменить.