Роберт Уоррен - Воинство ангелов

Да, это действительно было похоже на сон, сон давний, о котором и думать забыл, а потом внезапно вспоминаешь, и сон оказывается правдой. И понимаешь, что в глубине души ты всегда знал, что так и будет, хоть и не отдавал себе в этом отчета.

Я говорил себе: это не со мной, не я .

Говорил: меня вынудили .

Перед глазами стояло лицо матери в тот последний день, и я говорил: может быть, теперь ты довольна .

С криками они добивали раненых, и тут это и произошло.

Я глядел, как двое амазонок с помощью мужчины-воина разбирали, сортируя, кучу раненых. Нескольких еле дышащих они прирезали. И вдруг глазам их предстала женщина, лежавшая в странной позе: она словно нависала над чем-то, лежавшим на земле.

Широко раскрыв глаза, женщина глядела на воительницу. Женщина была жива, и на земле возле нее лежал младенец. Новорожденный. Я стоял и смотрел.

Амазонки оттащили мать на несколько шагов в сторону и прирезали ее. Я стоял окаменев, не в силах шевельнуться.

Но потом оцепенение прошло. Прошло оно, когда воин, помогавший амазонкам, поднял копье, собираясь воткнуть его в ребенка.

Бросившись к нему, я ухватил рукоятку копья левой рукой, правой же закатил ему пощечину. В это время одна из амазонок сделала шаг к младенцу. Легким движением я оттолкнул ее.

Удивительное дело привычка! Я толкнул ее лишь слегка, потому что как ни крути, она была дамой, а в Балтиморе меня учили вежливости и хорошим манерам. К этой обряженной в крокодилью шкуру старой ведьме-кровопийце, занимавшейся своим жутким ремеслом лет эдак двадцать, я проявлял снисходительность, видя в ней даму! Но дама эта быстро излечила меня от иллюзий. С размаху она ударила меня ножом в правую ногу. Потом съездила по бедру движением сильным и резким. Боли я почти не почувствовал, но отплатил ей сполна — ударил прямо в грудь, этот обтянутый кожей отвислый мешок, тупой стороной копья, не пожалев силы для удара.

Наверное, я и сам тогда немного опьянел от всего увиденного и тоже был обуян жаждой крови. Так или иначе, я стал размахивать копьем, отгоняя от себя двух женщин с ножами. Тут подоспели парни с «Милашки Сью» и разрядили ружья, выстрелив под ноги наступавшим на меня женщинам.

Конечно, всю эту ораву выстрелы не остановили бы, но легкое замешательство они все же вызвали. И тут на помощь мне пришла одна из предводительниц. Она приняла мою сторону, и, как я думаю, известную роль тут сыграло кресло-качалка, поставившее меня в ее глазах чуть ли не вровень с Гезо.

Воспользовавшись минутным замешательством, она отогнала от меня милую парочку, треснув раз-другой прикладом по голове ту самую воительницу, которую я уже оглушил рукояткой копья. Удары были нешуточные — даже несколько раковин отлетело от ружейного ствола, хоть они и крепко держались на засохшей крови.

Потом она подняла с земли черного ребенка и сунула мне его в руки. В совершенном изумлении выронив копье, я принял ребенка. Так я и стоял с ребенком на руках, из ноги моей хлестала кровь, а пожар все еще продолжался, хотя пламя вздымалось уже не так высоко, и слышно было, как попискивают и шуршат летучие мыши во внезапно наступившей тишине, когда все глаза были устремлены на меня, а я, разрази меня Господь, понятия не имел, чего от меня ждут. Возможно, предводительница сочла, что я хочу съесть младенца.

Так или иначе, но женщины присмирели и кровавое побоище подошло к концу. Один из моих матросов с «Милашки Сью» перевязал мне ногу. Первые дни после этого она болела, но терпимо, однако возле Агбома она здорово распухла, а когда мы добрались до Уиды, я уже с ума сходил от боли. Рану мне смачивали каким-то снадобьем, потом присыпали порошком и обвязывали ногу листьями. Это помогало мне как-то терпеть боль.

Судно свое мы загрузили не полностью, и не стоило это всего, что пришлось нам вытерпеть, но все же ушли не пустыми. Двум другим судам я приказал двигаться на юг, сам же взял курс на Кубу. Партию я недоукомплектовал, но мне не терпелось выйти в открытое море.

Нога моя так и осталась покалеченной. А такое увечье меняет человеку всю жизнь, особенно если это случилось с тем, кто считает себя парнем крепким, выносливым и смелым. И дело тут не только во внешности. Перемена была в том, что с тех пор работорговлей я не занимался. Не думаю, что это сделали со мной веслииты своими молитвами. Все равно, как я считал, изменить что-то в заведенном я не в состоянии. Просто полоса эта подошла к концу и пришла пора мне заняться чем-нибудь другим.