Альфонсас Беляускас - Тогда, в дождь

Все это пронеслось сегодня утром, как ускоренный немой фильм, где люди мечутся, разевают рты, нелепо размахивают руками; одна лишь мать в этом фильме все проделывала не спеша, точно в жизни; мама; бабушки там как будто вовсе и не было; не участвуя в фильме, она стояла в комнате, перед Ауримасом, и ждала, что он скажет; но что он мог ей сказать? Фильм старый, пленка рвется, кадры наползают один на другой, сбиваются в кучу, путаются, и трудно проследить путь к нынешнему дню; а сказать что-то надо.

— Одна приходила? — спросил он, чтобы нарушить затянувшееся неприятное молчание; странно, что он снова спросил о Сонате.

— Девушка-то? Нет, не одна: с дородным таким господином… шляпа что горшок…

— Лейшис?

— Называл и фамилию, да я…

— Это, бабушка, Лейшис. Валерий Лейшис. Он один в такой шляпе. Сонатин папаша. Чего им надо?

— Вроде бы ничего, — бабушка задорно глянула на Ауримаса. — На смотрины приходили. Тебя спрашивали.

— Испугались небось?

— Что ты… Чего им бояться?

— Мало ли чего… — Ауримас обвел взглядом комнату. — Чего угодно…

— Ну, детка… болтаешь ты не дело… будто они из господ!..

— Из господ или из мужиков, а лучше бы… к нам в «именье»…

— И поглядели… что такого… не мы одни так… — она поднесла ладонь к глазам. — Целыми днями маюсь одна, света божьего не вижу, а ты…

— Прости, бабуня, я не хотел…

— Хотел не хотел, а…

— Что она сказала? — Ауримас поспешил заговорить о другом; хорош, нечего сказать — бабку до слез… — Жаловалась?

— Зачем ей жаловаться… — бабушка опустила руку. — Дайте, говорит, матушка… я…

— Да ну!

— Эка невидаль — картошку чистить помогла.

— Картошку? Соната?

— А то нет! Небось не безрукая!.. Захотела оладий — пусть чистит. Поплескала пальчиками в тазу и… Пусть уважит свекровь… ведь муженька заполучит не какого-нибудь — писателя!..

— Не надо, бабуня… Ну и как, понравились?..

— Мои оладьи да чтобы не нравились! Сколько было масла, все до капельки…

— Я не про оладьи, а про папашу… Как тебе Лейшис?

— Лейшис? А при чем тут он? Я тебе про барышню, про Сонату.

— А я тебе про папашу, — усмехнулся Ауримас. — Тебе нравятся толстые, знаю… Я бы на твоем месте постарался для такого гостя… При шляпе как-никак… Другого такого во всем Каунасе не сыщешь… Конечно, Гаучас может обидеться…

— И дурень же ты, Ауримас! Олух царя небесного! — бабка даже ногой притопнула. — Я тебе дело говорю, а ты… А за меня не беспокойся, о себе я позабочусь, тебя не спрошусь. А пока — шагом марш за щепками, чай вскипятим. Вода в Немане, слава богу, покамест без карточек…

Со всех ног бросился он во двор; он был рад, что прекратился этот тягостный разговор — и о матери, и о Сонате — особенно о Сонате; нагрянула! Пожаловала, дамочка, на розыски да папашу прихватила для смелости; зачем все это? Странно, что вчера, в университете, она ни словом не обмолвилась о своем посещении, будто это ее личное дело; Марго помешала? Или Даубарас? А вдруг они обе — Соната и бабушка, старая и молодая, — решили действовать заодно? Это было бы вовсе скверно, подумал Ауримас, такой священный союз, что остается только ноги уносить… Ну, а пока…

Он подмигнул — тому, другому Ауримасу, который спешил управиться со щепками, торопливо глотал чай и с нетерпением дожидался, когда бабушка выйдет из комнаты, — чтобы можно было снова взяться за авторучку; он уже видел на столе аккуратную стопку добротной «министерской» бумаги — надо полагать, ее опять доставил Гаучас; ура заботливому соседу! А если Вимбутас считает, что… и если этот самый Шапкус, доцент кислых щей…

Ауримас сел за стол и придвинул к себе бумагу; перо как бы само по себе побежало по листу, будто стосковавшийся по раздолью конь; Соната Соната Соната — шелестело под пальцами, изящная ручка, золотое перо, иридиевый наконечник; приходила Соната — зачем — — Больше он ни о чем не думал — даже о сне, который, казалось бы, должен валить с ног. Соната — электричество — счет; беги отсюда, юноша, — выводило перо — вовсе не то, чего хотелось ему, Ауримасу; он по-прежнему был опустошен и сух, как колодец жарким летом, и все еще не мог опомниться после минувшей ночи и всей этой недели; солдату жаль снов… Одних лишь снов, думал он, без всякой надобности изводя великолепную «министерскую» бумагу; одни лишь сны нужны и ему, тому Ауримасу; сны и мечты; а голова склонялась все ниже над столом, никла, утыкалась в бумаги; перо чертило размашистые, изогнутые линии, причудливые цветы, над которыми реяло слово: Соната; Ауримасу в день рождения — Соната; кто-то заглянул в дверь — как будто тот, другой Ауримас; на редкость изможденный и угрюмый; беги отсюда, братец, беги — Старик, мучительно знакомый и в то же время такой чужой, — если еще можешь, беги; не могу; почему; мне нужны сны; сны; вы слышите, люди добрые, сны ему подавай — лишь тот, кому достанется — —