Роман Солнцев - Золотое дно

Пробежали вместе мимо родного блока. В это время из хобота бункера сыпался теплый жидкий бетон. Рабочие, подождав, обступили горку, принялись растаскивать ее с вибраторами, уминать сапогами. И Хрустов, гримасничая, как если бы он неслышно матерился, полез наверх — ругаться с машинистом крана.

Костя с плоским, как луна, лицом сидел в своей застекленной кабинке и, ухмыляясь, жевал. Ну что ты ему скажешь? Он-то на зарплате, в то время как плотники-бетонщики получают сдельно. Машинист с двенадцати до часу обедает — хоть ты криком кричи: БЕЛАЗ с горячим бетоном гудит внизу, на земле, и стропальщик бегает, утирая мерзнущий нос, и парни в блоке стоят, курят до одурения, ждут, — а Костя пьет какао в кафе «Таймень» и погладывает на часы. Опоздать, конечно, не опоздает, но и раньше времени не вернется, и не скоро его кран заберет бетон у самосвала, и подаст наверх, напрягаясь при этом шеей, как гусь, ухвативший жаркую картофелину.

Только открыл Хрустов рот, чтобы выяснить отношения с Костей (он еще не знал, за что его поругать), как на площадке появилась рыженькая Нина в ватной фуфайке и мужской шапке, бывшая подруга Климова. Она кого-то искала. Увидела замершего в стороне Серегу, спросила. Серега показал наверх.

«Всегда я всем нужен!..» — вздохнул Хрустов и, показав кулак машинисту краная, спустился к девушке. Теперь Лёва был как бы главным в бригаде и, возможно даже, мог заместить Климова в любовным отношениях с Ниной, если они у них были и если Нина не против. Она хоть веселая, не то что дура Таня, что приехала за тридевять земель с тремя чемданами и сумкой.

— Да? — спросил Хрустов, браво показывая все зубы в американской улыбке.

И как Климов, сняв комочек снега с перильцев площадки, сунул в рот. — Что-нибудь нужно?

— Сказали, ты погиб… — она растерянно улыбалась.

— Н-но! — веско возразил Хрустов. — Нас не просто убить. Вот, стоит смена… А могли бы столько сделать! Думаю сговориться с машинистом, может, платить ему из своей казны? Времячко-то идет… а работа замерла.

Нина кивала и оглядывалась. «Уж не на меня ли она теперь переключит свое внимание? А почему бы нет? Красивая. И взрослая. Не будет изображать из себя дитятю». Правда, Левка никогда еще не был с женщиной, но это не важно.

Испугавшись, как бы Нина не угадала его мыслей, сорвал с головы ушанку, как если бы ему было жарко, голой рукой погладил волосы и оперся о железную перекладину, влажные пальцы тут же приклеились, но Левка продолжал судорожно сжимать ледяное железо.

Нина засмеялась.

— Ты чего? — буркнул Лева и, нагнувшись, подышал в ладонь, с усилием оторвал ее с кровавой полоской по мякоти. — Все путем!.. Когда увидимся?

Нина вдруг насупилась.

— Прав был Иван… все-таки ты дурында. — И убежала, заскользила, как паучок, по железным лесенкам вниз. «За что она так? А ни за что. Просто поняла всю твою мелкую самовлюбленную натуру, Хрустов».

Уязвленный до глубины души, он поплелся в общежитие отсыпаться. Серега сел рядом, что-то бормотал, но Лёвка его не слышал. Жаль, что у него не выросла до сих пор хорошая борода, как у Климова. И росту бы ему не помешало, как у Никонова. Он бы стоял, мощный, раскаленный, с заиндевелой бородой, дирижируя в иные минуты всем котлованом, всей стройкой. Махал бы руками машинисту крана «вира!», «майна!», «стоп!», «двигай!» — а под ним, в синей мгле солнечного дня, синей, как кожица спелой сливы, копошился бы муравейник людей и машин, дергались, как красные конские хвосты, струи электросварки, бежали крохотные белые и желтые фары машин, а надо всем восходили хребты с белыми и лиловыми макушками, в серых чешуйках сосен и кедров, а еще выше посвистывало бы ослепительное небо с яростным холодным крохотным солнцем… Левка бы орал, срывая бас, бегал по доскам блока, хохотал, курил, прикуривал, не чувствуя мороза, как Климов… но увы, Хрустов заменить его не сможет — во всяком случае пока что — ни в воде, ни на земле…

Хрустов лег отоспаться, и не смог уснуть — его трясло. А к ночи он и вовсе расхворался… лежал, завернувшись в два одеяла, и ему было холодно… Серега, Леха, Борис и Валера ушли на работу, Левка остался один. «Вот один и умру! Как Иван Петрович!..» — говорил он себе. Ему захотелось и вправду умереть. Интересно, будет ли на похоронах Татьяна? И станет ли она плакать, когда под заунывые вопли духового оркестра рабочие друзья опустят тело Хрустова в его последнюю постель?

(Уважаемые луняне и сириусане! Маленькое отступление. Может быть, я специально здесь безжалостен к юному Хрустову. Да, в этой исповеди я пробиваюсь к правде, к истине, через самоуничижение, чтобы показать — сегодня у меня глаза чисты, и даже себя не вижу в розовом, лживом свете! К сожалению, в последнее время в нашей стране мы стали рисовать прошлое чрезмерно красивыми красками. А что еще будет, если жизнь долго не наладится?.. — Л.Х. Более поздняя приписка: Да уж! — Р.С. )