Роман Солнцев - Золотое дно

— Да брось, чего ты опять?! Я вот лопату давно не держал в руках. Может, сходим по утрянке, помогу по огороду.

— Не знаю, как насчет лопаты, а рабочий класс уже готов взять власть в свои руки! Ты же, говоришь, видел меня по телику? — Хрустов выпрямился, грудь колесом. Он более не мог ходить вокруг да около. — Что скажешь, человек из номенклатуры? Ограбили страну?

— Левка, ты серьезно?! — Никонов натужно расхохотался. — Во дает! — И жестом призвал и меня посмеяться. — Разве не ты в девяностых с мегафоном бегал: «Даешь свободу мысли!»?! Мне присылали «Луч над Саянами», читал про тебя. И правильно ты призывал. А где свобода, там предпринимательство… побеждает талантливый.

— Талантливый?! Это ты называешь талантом?! — Хрустов тоже, как и Никонов, оглянулся на молчащего гостя, на меня. — Если у воров бывает талант, то конечно! — Он ощерился, ноздри расширил с красными точечками по краям. И ткнул пальцем в друга юности. — Они тебя… купили!

— А не пошел ты на хер!.. — зашипел вдруг Никонов, оглядываясь на кухню. — Ты думай, что говоришь! — Он вскочил, едва не опрокинув стол. — У них денег не хватит! Я о другом… Нужна была свобода или так и сидеть бы мордой в чемодане?! С твоим-то характером, которым я всегда восхищался!

Хрустов мучительно смотрел вверх, на друга, готовя в ответ пламенную речь.

Стоит ли разъяснять современному читателю, что описываемая встреча происходит в начале ХХI века, а с плакатами бегал Лев Николаевич в конце восьмидесятых, когда умерли подряд несколько старых генсеков и взошел на мавзолей почти юный по шкале Политбюро Горбачев с чернильной кляксой на лбу. И когда началось — пусть медленное, но все же — послабление.

Но кто без греха? Кто, скажите, не доверялся надежде? Кто не страдал от недостатка кислорода в конуре в шесть квадратных метров общаги-барака? Когда действовал закон: я начальник, ты дурак. Право же, скажите мне, кто сейчас бросит камень в этого худенького сутулого человечка, всю жизнь увлекавшегося новыми идеями и честного до дурости, — в Лёвку Хрустова? Разве только «Ландкрузер» нового русского, проезжая мимо, швырнет из-под широкого колеса в него горстью валунов — и не потому, что не поддерживает мыслей Хрустова (он знать не знает его!), а только из высокомерия и самодовольства, с привычкой скоростной езды хоть по трупам. Или это я лишнего? Среди новых русских (все-таки приматы) встречаются и вменяемые люди, прочитавшие хотя бы пару страниц Нового завета и семь первых страниц «Мастера и Маргариты»…

— Ты всегда был в оппозиции… понимаю, это бодрит… особенно если рядом девочки… — вдруг миролюбиво хмыкнул Никонов и сел, зевнув во всю пасть, тем самым как бы давая понять, что не принимает всерьез опасность и теперешних отношений Лёвы с властью. — Н-но все равно… я кое-какие меры принял…

— Это какие такие меры?! — подскочил и насторожился Хрустов, как суслик в степи. — Не надо никаких мер! Что? Что?

— Не надо так не надо… — снова зевнул и улыбнулся Никонов. — Извини, самолет выходит из организму. Лев! Лучше всего сделать так — взять да обрубить узел, уехать.

— Уехать?! Отсюда?! Оставить народ в такие дни — ни за что! — рявкнул Лев Николаевич, одновременно шлепнув ладонью по столу, отчего рюмка подскочила и настойка расплескалась по новой, с сиреневыми и алыми розами скатерти. — Ой, Бл…юменталь!..

— Тихо, тихо, — прошептал Сергей Васильевич, доставая длинной рукой с секретера бумажную салфетку и обмакивая мокрое место. — Скажу, что я. Галка простит.

Покуда разговор друзей ненадолго прервался, покуда они сыплют соль на красноватое пятно, следует вновь напомнить, чем же недоволен местный рабочий класс. Рабочий класс недоволен тем, что, когда достроили ГЭС, она была немедленно приватизирована небольшой группой людей, в большинстве своем приезжими, а двенадцать тысяч строителей, что возвели плотину, оказались напрочь забыты. Впрочем, так или почти так произошло всюду по России, народ назвал это действо «прихватизацией». И конечно, Хрустов, строивший ГЭС и ставший главным вождем местного рабочего класса, ни за что не бросит нищих своих товарищей по стройке. Никуда не уедет.

— Вот, ничего и не видно, — кивнул Никонов, обмакнув свежей салфеткой последний раз пятно на скатерти. И продолжил наступление. — Я вовсе не хочу, чтобы ты штрейкбрехером стал. Базара нет. Прекрасно понимаю. Тебя уважают. Даже Валера.

— Опять! — Хрустов закатил глаза. — Я тебя просил?..

— Почему?! Он о тебе только хорошо…