А сегодня ещё один день минул,
меркнет свет заоконный, и я тороплюсь
в графе «достиженья» поставить минус.
Минус на минус — даёт плюс.
«Очень трудно промазать, стреляя с пяти шагов.
Даже если Вы сразу хотели простить врагов.
Даже если у Вас от волненья рука дрожит.
Даже если сомненье на сердце бревном лежит.
Так что, сударь, стреляйте! Ваш выстрел украсит век!
Постарайтесь понять, что Ваш враг это не человек.
Попытайтесь представить, что он воплощенное Зло.
И молитесь! Молитесь, чтоб Вам в этот раз повезло.
Эх вы сударь! Зачем же в овраге ворон пугать?
Что же скажет о вашей отваге и чернь, и знать?
Кто теперь Вас на бал или в гости к себе позовёт?
Видно с дворнею в кости играть — Ваш черёд настаёт!
Ну да ладно. Мне ехать давно пора.
К сожалению, нынче у Вас не пошла игра.
Кстати! Я собираюсь на днях по делам в Кострому,
так что Вам предстоит изъясняться везде самому».
Падал снег в колею, и подтаивал снег внутри.
«Всё — я больше не пью!! Это просто, как трижды три».
«Когда луна трухлявым бивнем…»
Когда луна трухлявым бивнем
Толкнёт к зиме земную ось —
Приветствую не то, что родилось,
А то, что неминуемо погибнет:
Хруст мокрых стеблей под пятой,
Осу, жужжащую в межрамье,
Осоку жёлтую и воду в кране,
Так и не ставшую святой.
За смертью смерть нам дарит жизнь,
Но в ежегодной круговерти,
В скольжении от жизни к смерти
Всё больше жизнью дорожишь.
И по дороге всякий куст
С листом последним на ветру,
Который облетит к утру,
Мне мил и дорог, даже пусть
Вокруг бурлит, шипит и брызжет,
Как из шампанского под нос,
Из-под шипованых колёс
Дождя дождавшаяся жижа.
«Одноглазая муза голосом тихим вещает…»
Одноглазая муза голосом тихим вещает,
робко скрипит слепое перо старика.
Мутная Волга к морю течёт равнодушно,
в водах неся пепел последних преданий.
«В загаженном рекламой городишке…»
В загаженном рекламой городишке
Так хочется в толпе найти глаза,
И о безумной вечности сказать
Тайком курящему мальчишке.
Поставьте стражника стеречь людской покой
В сутяжном, липком мире, где покоя
Не больше, чем в полёте над рекой
Ночного бражника на запахи левкоя
И резеды в саду, где столько лет подряд
Я наблюдал скольженье слёз по вишне,
Где над малиной гроздья звёзд горят,
Где каждый пень мне шепчет: «Третий лишний!»
Здесь дрозд гнездится в абрикосовом шатре,
Здесь каждый год ждёт пчёл сирени глыба,
Здесь, как костяшки на засаленном столе,
Лежат слова и означают — рыба.
Бесценные, как б-дь на корабле,
Чьи кружева над бухтой штиль развесил,
Где день за днём мы нежимся в тепле
Потёртых, старых, колченогих кресел.
Поставьте стражника!
В надежде, что судья
Не ускользнёт из-под его надзора.
Но капли крови с острия копья
Текут,
текут,
текут,
текут,
и скоро,
Прорвав хламиду, горстью красных бусин
Посыпятся к его нагим ногам,
И в Третьем Риме — третьи злые гуси
Поднимут гам в предчувствии врага.
Поставьте стражника! пока он недвижим,
Пока он нем и немощной рукой
Не стёр планеты, и пока он жив —
Поставьте стражника — стеречь его покой!
По Венеции гуляют два еврея;
солнце греет травертин и липкий мрамор,
и сверкает в затенённых галереях
вечный образ неземной витражной мамы.
Плеск каналов и журчанье русской речи
в разговор вплетают смысла нити.
Разговор идёт, конечно же, о вечном,
Разговор идёт о северном граните,
Об отце и о скупом блокадном быте
Речь ведётся здесь, на площади Сан-Марко,
И о тех, кто двести лет, забыв Египет,
Стерегут в дождливой дельте остров мрака.
Солнце греет, и пока ещё вы вместе
И едины, как река и переправа,
И о том, как долго свадьбы ждать невесте,
Рассуждает разговор картавый.
Ты смеёшься — виноградины летают.
Как легко чужую жизнь листать, как книгу,
А за всем этим спокойно наблюдает
Эмигрантка — цареградская квадрига;
Восемью бессмертными глазами
Она видит мир и пироскафа остов
Под песком лагуны, и тебя, и остров,
Тот, с которым навсегда тебя связали,
И где скоро кипарисовые клинья
Над тобой споют про низость мезальянса.
На скамье лежит забытый «Старший Плиний»
В переводе на новейший итальянский.
Читать дальше