Прижившись на краю страны,
Чье чудище и ныне обло,
Мы телом лотовой жены,
Как снегом, засыпаем воблу,
придавливаем гнетом лет,
Ждем, моем, вялим и, дотошно
Чешуйки счистив, на обед
Едим с редиской и картошкой.
Река нас дарит серебром
Студеного, как свет, отлива,
А мы ее кривым ведром
С утра черпаем для полива
Иссохшей от жары степи:
Хрустят в спине хрящи и диски.
Вот бы скорее наступил
Обед с картошкой и редиской!
В песках, где Волга расплетает косы,
Каких ты только не услышишь песен,
Читая нотные знаки ворон
На размокшей бумаге берега ерика, в чьём камыше
лягушка тарашке поёт осанну и таращит бессонный глаз
карамыслик, а ты потеешь, молчишь
и несёшь свои мысли, как приготовленные к зиме сани.
«С рассвета расслышав людскую гудьбу…»
С рассвета расслышав людскую гудьбу,
Смысла нет злиться, лежа на печке.
Кто — по крупице, кто — по копеечке,
Люди сгребают в холмик судьбу.
Куст подоконный, туман теребя,
Взмахнет волосами зеленого цвета.
Как ты касалась пальцами веток —
Корень коснется ворсинкой тебя.
В костре последнему углю
не дав сгореть, под храп друзей
скоблю из миски вермишель,
глотаю, морщусь и смотрю
на степь, как зверь на Колизей,
а через облаков плюмажи
взлетает солнце, как мишень,
в которую всё время мажут.
Степи арена заросла
чертополохом и колючкой.
Под ней от края и до края
все те, кого степь не спасла;
над головой кулик канючит,
и мы одни на сотни вёрст
в кармане спички презираем,
в надежде прикурить от звёзд.
«Суши свои крылышки, бабочка…»
Суши свои крылышки, бабочка.
К вечеру лишь
Поймешь, для чего столько дней была скомкана
На ветке в куколку.
А веткой ветер рулил,
Сшибая яблоки, чтобы слюна и оскомина
Мешали выговорить до конца алфавит
Пацанам, у которых желания кроме,
Над нестриженной челкой все время бурлит
Предвкушенье свободы и жажда крови.
Ветер треплет тебя и лохмотья гнезда
На соседней ветле.
Из зеленого полога
Скоро ты улетишь, и игла, как звезда.
Сверкнет в троеперстии энтомолога.
В доме пахнет табаком и кашлем,
зеркала бесцветный свет не множат;
он на завтрак ест пустую кашу,
поскорбит — и на обед её же.
На вопрос: кто главный? — нет ответа,
а в душе, как ветер совесть воет,
Слишком быстро тлеет сигарета —
хочется курить помимо воли.
Ветхая душа, как промокашка,
дым впитает, как впитала многих,
и, шипя, последняя затяжка
в жёлтой тишине оплавит ноготь.
«Белка без колеса по лесу скачет…»
Белка без колеса по лесу скачет, —
Сколько удачи в цепких лапках её.
Мельтекруженье Земли здесь не заметно.
Круглая клетка медленно в зиму плывёт.
Детство на пыльных и жарких улицах.
Крики точильщиков, вопли Мордасовой,
Лязги трамваев.
Рыжая курица
Роется в мусоре.
Лучики Спасовы
Перебирают дымок над лампадой.
В каждом окне скучает алоэ.
Над пузатой купеческой балюстрадой
Воблы сухие грустят о полоях.
В небе трещат змеи из «Правды».
Вода на Стрелке — теплее крови.
Капает в лужу гидрант неисправный,
И голубятни на каждой кровле
Ждут возвращенья небесных посланников.
На длинных верёвках — птички-прищепки
Сидят на рубашках, штанах и подштанниках,
Штакетника клавиши связаны цепким
Вьюнком, возомнившим себя музыкантом.
Он повсюду развесил раструбы нежные,
И волшебные звуки неслышным дискантом
старушкам под ноги роняет небрежно…
Проглотишь наскоро булку с кефиром,
И бегом на Волгу, но застынешь под аркой,
увидев, как обгоняет буксиры
Белоснежная «Память товарища Маркина».
И кто-то скажет — тихо, но внятно
и кратче грозы улетевшей отсверка.
А на промокашке — чернильные пятна,
и в натруженных пальцах — попытка почерка.
Медведь в декабре спит спокойно в берлоге,
а я вспоминаю июльское палево —
вот единственно чем моя онтология
отличается от онтологии палео,
а студёное небо цвета жухлой половы
ежедневно сдирает декабрь-наждак.
Остаётся забраться в бездумье, как в логово,
претвориться немым, стиснуть зубы и ждать,
когда верба набухнет в любовном раже,
и опять из асфальта, в пику весне
прорастут, как опята, загонщики пейзажей,
закопанных заживо в прошлогодний снег,
и станут муторно мучить кобальт,
подмешивая к сини скуку и соль,
а новая, ещё тесная обувь
нарежет газоны тропинкой косой
на Харибды и Скиллы.
В кровеносной оплётке
станут рыльцами дыры бурить комары,
пережившие зиму, и вороний слётки
сумасшедшими звёздами упадут во дворы,
из которых нет выхода ни к Зодиаку,
ни к любому другому из внешних кругов.
Лето бросится жить, и степь, как собака,
встрепенётся от шороха наших шагов.
Читать дальше