Жауме Кабре - Голоса Памано

— Вентура. Из дома Вентура.

— Я их знаю.

— Здесь покоятся дети, Жоан и Роза. Видите? Об отце ничего не известно.

— Возможно, он умер во Франции.

— Может быть. Но здесь он точно не захоронен.

— Роза Эспландиу Карманиу. Ее сердце было большим и чистым, как Монтсент, — прочла Тина и на какое-то время замолчала, почувствовав укол зависти, как, должно быть, происходило с каждым, кто задумывался над этой эпитафией.

— Роза Вентурета… — сказал мужчина, дотрагиваясь рукою, теперь уже в перчатке, до небритой щеки.

— От чего она умерла?

— От тифа. — И после небольшой паузы, которая показалась Тине печальной, добавил: — От тифа, и было ей всего двадцать годков. — И словно желая освободиться от нахлынувших воспоминаний: — И Жоан Вентурета.

— А он от чего умер?

— От пули.

До этой минуты Тина не обращала внимания на слова, выбитые под именем: подло убитый фашистами.

Жауме Серральяк с философским видом приподнял брови:

— Столько вражды и столько злобы, а в конце концов все равно все покоятся здесь, рядышком. Вот эти двое лежат здесь вместе уже сорок лет и дальше будут лежать. Мой отец всегда говорил, что это как сняться на общем фото: раз уж оказались вместе, то никуда от этого не деться.

Тина подошла к могиле семьи Вентура. Хотя цветок был из пластмассы, непогода его не пощадила; а может быть, он завял от жалости к одиночеству молодых представителей семейства. Мужчина вновь сделал глубокую затяжку, словно подчеркивая важность заявления, которое последовало за ней:

— Дурная это была история. Уж шестьдесят лет прошло, а раны все никак не заживают.

Он потряс головой, словно воспоминания давили на него тяжким грузом. И неожиданно оживился:

— Сколько всего ужасного тогда произошло… В доме Фелисо один покойник, в доме Миссерет — два, а семейство Тор потеряло на войне двух сыновей. А еще бедняга Маури из дома Марии дель Нази. Ну и убитые из дома Грават, конечно.

Он показал на семейную гробницу, располагавшуюся немного в стороне от того места, где они стояли. Потом вдруг понизил голос, словно опасаясь, что вокруг полно доносчиков.

— А представляете, есть такие, кто над всем этим потешается, — признался он. Сделал глубокую затяжку и выпустил дым. — В Торене совсем не много народу, но при этом не очень-то они между собой ладят. А вы журналистка?

— Я пишу книгу о селениях Пальярса. Дома, улицы…

— И кладбища.

— Ну… Да, думаю, да.

— На кладбищах вся история деревень как бы в застывшем виде. — Он показал на могильные плиты и склеп в глубине. — Усыпальница дома Грават отличается от других. Почти в каждой деревне есть хоть одна богатая семья. И на каждом кладбище — фамильный склеп. Когда делаешь надгробия, многое узнаешь.

Тине смутно вспомнилось что-то из Шекспира, но она не смогла восстановить в памяти точную цитату. Подошла к усыпальнице. Надпись гласила: семейство Вилабру, и главным украшением мавзолея была скульптурная композиция, автор Ребуль: ангел за письменным столом с открытой книгой, в которой он, как можно было предположить, записывал имена праведных душ семьи Вилабру для небесного входного реестра. И зловещее предсказание будущих смертей: три пустые ниши. Тина сфотографировала памятник.

Рядом с усыпальницей — скромная могила некоего глубокоуважаемого сеньора дона Валенти Тарги Сау, алькальда и руководителя местного отделения Национального движения, Алтрон, 1902 — Торена, 1953. Она почувствовала присутствие каменотеса у себя за спиной. Однако голос его показался ей удивительно далеким:

— Палач Торены. Полдеревни загубил.

Тина обернулась. Мужчина смотрел ей прямо в глаза.

— Он был алькальдом деревни?

— Да. Родом он был из мест, что там, внизу. — Мужчина указал на подошву Тининых туфель, словно Алтрон находился прямо под ней. — Поговаривали, он был любовником… В общем, всякое такое…

— Значит, застывшая история деревни.

Тина сказала это в надежде, что голубоглазый мужчина поведает ей, кого в деревне считали любовницей Валенти Тарги. Поэтому она решила побудить его к откровенности, повторив его слова:

— Это же как общий снимок, как говорил ваш отец.

Но вместо того, чтобы возобновить рассказ, Серральяк бросил на землю окурок и старательно затушил его. Затем, указав на надгробие Валенти Тарги и качая своей наполненной воспоминаниями головой, произнес:

— Да, а я ставлю под этими снимками подписи.

И отправился к плите, над которой работал. Тина же вернулась к могиле фалангиста Фонтельеса и сделала несколько снимков. Потом взяла более широкий план, чтобы в кадр попало надгробие семейства Вентура. Щелчок. Она не собиралась помещать эту фотографию в книгу. Это была ее дань памяти некоему Жоану Эспландиу Карманиу из дома Вентура, 1929–1943, подло убитому фашистами. В глубине кадра, немного сбоку и слегка расплывчато, угадывалась усыпальница семейства Вилабру, почти незаметная, как зеленушка в полете.