Джесси Бёртон - Муза

– Как это понимать?

– Ну, Ван Гог, ясное дело, нужен всем. А уникальность «Руфины и льва» совершенно другого рода. Рид сказал, что не хочет слишком скромничать с этой картиной, но и перебарщивать тоже не стоит. По его мнению, продажа всегда чревата рисками.

– Но он с таким энтузиазмом отнесся к этой истории.

– Возможно, как историк. Допускаю, что картина понравилась ему лично. Но, наверное, как организатор аукциона он хочет, чтобы мои ожидания были реалистичными. Далеко не все придут в восторг от Исаака Роблеса.

– Ты всегда можешь подарить картину какой-то государственной организации.

– Оделль, у меня совсем нет денег, – со смехом признался Лори.

У нас с Квик не было возможности поговорить в течение всего дня. Она уехала домой вскоре после того, как закончилась встреча с Лори и Ридом. Она сослалась на головную боль, но я конечно же знала, что проблема куда серьезнее. Я разрывалась: мне хотелось быть с Лори, наслаждаться поспешностью и безрассудством, сопровождающими примирение влюбленных, заново осознавать, как много он для меня значит, испытывать ту невероятную остроту чувств, когда почти потерял, но снова обрел любимого. Но в то же время я оказалась единственным человеком, знавшим, что дела Квик очень плохи, что ее боль только усиливается, а при этом я все равно не знала, как ей помочь.

– У тебя все в порядке? – спросил Лори.

– Я просто думаю о Квик, – ответила я. – Она… неважно себя чувствует.

– Да, выглядела она неважно.

Лори наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку, когда мы покидали станцию. Сзади кто-то возмущенно втянул воздух. Я обернулась и увидела одну из женщин в твиде – та сделала вид, что ничего не случилось.

– Ладно, – тихо сказал Лори. – Давай-ка заберу тебя из восемнадцатого века.

Правда, мы были вовсе не в восемнадцатом веке, не так ли, Лори? Это был конец октября 1967 года, городок Бэлдокс-Ридж в Суррее, и тот факт, что мы с тобой поцеловались, окружающие почему-то не могли оставить без комментария. А если говорить точнее, то считалось непозволительным, что поцеловали меня .

Добравшись до дома, мы увидели освещенные окна.

– О господи, – воскликнул Лори. Вид у него был по-настоящему испуганный.

– А что такое? – спросила я.

– Я думал, Джерри уехал. Нам нужно идти.

– Но я не хочу уходить, – возразила я.

– Оделль, Джерри не… сомневаюсь, что он… в общем, я просто хочу тебя предупредить.

– Дай угадаю. Дело в том, что я туземка?

– Боже мой, нам грозит катастрофа. Он на редкость старомоден.

– Тогда мне не составит труда найти с ним общий язык.

– Ты не должна. Тебе не следует…

– Лори. Я не хочу, чтобы ты меня защищал. Позволь мне самой судить о Джерри – так же, как он, несомненно, будет судить обо мне.

Как мне описать Джерри? Джерри-ублюдок, весельчак Джерри. Едва глаза Джерри остановились на мне, он тут же просиял:

– А я уж думал, что Лоуренс голубой!

Тон, которым он это сказал, заставил меня заподозрить, что и сам Джерри не был чужд этой темы. Я больше никогда не встречала такого человека, как он: эта особая порода англичан из высшего общества – такие манерные персонажи, словно сошедшие со страниц Вудхауза, чье безумие почему-то никого не удивляло. Джерри мог не задумываясь говорить самые неподобающие вещи. Он был красив, но тучен и, по-видимому, давно махнул на себя рукой. Чувствовалось, что он тяжело переживает свое горе; еще полгода, и он превратится в гору плоти, лежащую на полу.

– Как я понимаю, вы работаете в художественной галерее, мисс Басчин? – спросил Джерри, наливая себе очередную порцию виски.

Лори покосился на Джерри, когда тот неправильно произнес мою фамилию, и я поняла, что сейчас он начнет поправлять отчима.

– Да, верно, – поспешно ответила я. – Секретарем-машинисткой.

– Значит, вы поселились в Англии?

– Да, сэр. Живу здесь уже почти шесть лет.

– Отец Оделль служил в ВВС, – сказал Лори.

В его голосе слышалось отчаяние, и это подействовало на меня раздражающе. Конечно, я понимала, что Лори пытается сделать: поместить меня в контекст, который был бы понятен его отчиму. Но я вовсе не считала, что меня нужно представлять, ссылаясь на военные заслуги моего отца. Каким-то непонятным образом я почувствовала, что Джерри принимает меня и без этого. Некая причудливая алхимия – вызванная, возможно, тем, что я находилась у него дома, – заставила Джерри исключить меня из подсознательной иерархии цвета кожи, к которой он то и дело неумышленно прибегал. Может, ему хотелось думать, что моя кожа на самом деле белее? А может, ему нравилось волнение, напоминавшее ему о старом добром колониальном прошлом? А может, ему просто понравилась я. Как бы то ни было, я почувствовала, что мне в этом доме рады.