Владимир Рафеенко - Долгота дней

И вот вы прибываете в Z. Селитесь в одно из общежитий студгородка. Здесь живут и боевики, и местные жители, дома которых разрушены в ходе военных действий. Их тысяч десять, не меньше. Общежития громадные, по четырнадцать этажей. Раньше здесь проживали студенты из разных стран мира, а теперь матрешки вроде вас с Федей, донские казаки и народ, обездоленный русско-гибридной войной.

Вы с корешем удивляетесь чистоте Z. Он все время повторяет: «А че, не хреново хохлы тут жили! Ты смотри, если тут под нами так чисто, то как же тут было без нас?».

На позициях случается всяко-разно, но чего об этом толковать? Вы о войне не говорите. Когда попадаете в город, типа на ротацию, первые несколько часов просто пьете. Тупо, яростно, почти без разговоров. А потом уже идете по общежитию. Хватаете любую из тех, что попадется под руку, и делаете с ней все, что пожелает ваша простая и чистая уральская душа.

— А киевские каратели с тобой что б сделали, ты подумала своей головой, курица? — устало говорит Федор, слезая с плачущей и одновременно икающей с перепугу молодой бабы.

— Нашли ямы, между прочим, тут неподалеку. Там живьем похоронены триста изнасилованных укропами женщин, — говоришь ты, Иван Иванович, и криво улыбаешься, — а еще двести младенцев и сто стариков. Этих четвертовали. Слышишь? Привязывали к бээмпэ и четвертовали. На куски раздирали боевыми машинами пехоты только за то, что люди желали говорить на своем родном языке. И молиться своим богам. Понимаешь, нет? Вот что такое украинские фашисты!

— Да, — кивает Федор, — телевизор посмотри, там кинокадры эти показывают! Просто «Броненосец Потемкин»! Душа разрывается! Им во влагалища пену строительную вдували…

— Не старикам, бабам, понятное дело… — уточняешь ты и внезапно умолкаешь.

«Сколько ж пены понадобилось? — думаешь. — А времени? А сил? И как они к бээмпэ ухитрялись привязывать младенцев? И, главное, каким богам молились?»

Фразу из новостной ленты ты помнишь отчетливо: «Люди просто желали говорить на родном языке и молиться своим богам». Следовательно, это уж ты никак не выдумал. Но настроение отчего-то портится. Выпиваешь стакан водки, закуриваешь, садишься в кресло, смотришь в окно. За окном летит тополиный пух. Небо синее-синее. Хорошо. А где-то там далеко Родина-мать, жена, дети-упыри.

И вдруг что-то случается с твоим зрением, а может быть, и с тобой, таким, какой ты есть. Ноги сводит судорогой, заламываются руки, грудную клетку что-то с хрустом ломает и бросает вперед. И ты вылетаешь не только из окна. Ты вылетаешь из себя самого. И летишь. Видишь то же самое небо, что минуту назад. Те же самые здания внизу. Тот же тополиный пух летит вокруг тебя, над тобой, вместе с тобой. Вам с ним по дороге. Но ты уже не ты или не только ты. А может, сейчас ты и есть только и именно ты? Но об том думать некогда, так как где-то рядом ты слышишь крик брата Феди. С ним, походу, случилось то же самое, что и с тобой. Но что же случилось с вами? А все просто.

— Мы с тобой просто в любовь поиграли, дурочка, — укоризненно говорит Федор, не обращая внимания на брата, хрипящего на кровати с выпученными воспаленными глазами. Натягивает брюки, швыряет на кровать несколько мятых купюр. — Вот бери, дура, конфет купишь. И не хрен тут на жалость давить…

Ты, Иван Иванович, оказываешься в этой грязной комнате также внезапно, как и покинул ее. Ветер врывается в окно.