Оралхан Бокеев - Человек-Олень

— Да, аллах наградил нас женами. Держим мы у себя дома по медведице.

— Уах-уах! — задохнулся от смеха Зоотехник. — Недурно сказано! Моя медведица человека может живьем съесть, точно! Ну молодец! Всегда что-нибудь придумаешь. — И он с довольным видом ткнул камчою в грудь Чабана, который стоял перед ним, стуча зубами. — А все же не дал заночевать — боишься! — вскрикнул Зоотехник и стегнул лошадь… — Боишься! Боишься! — кричал он, уносясь на коне в темноту…

А наутро Чабан, поднявшись рано, повез детей в школу Он усадил их в широкие розвальни, укутал тулупом и знакомой дорогой направил Мухортого к аулу, рассчитывая попасть туда до девяти. Занятия начинались к этому времени. А после обеда, когда они заканчиваются, ему нужно забрать их и везти обратно. Так он должен ездить каждый день, если хочет, чтобы дети его выучились, в люди вышли. Когда-то отец Чабана подобным же образом мотался меж зимовьем и аулом, возя детей в школу, и у Чабана тоже зрела в душе честолюбивая мечта о будущем своих потомков. Чабан оглянулся на сидевших под тулупом ребятишек. Старший смотрел круглыми черными глазами куда-то вдаль, на тянущийся по берегам Бухтармы березовый лес. Румяное детское лицо светилось такой радостью, любопытством и восторгом, что отец тоже невольно посмотрел на лес. Белоствольные деревья, ветви которых сплошь были покрыты снежной кисеей, — вся белая роща напоминала огромную чашу с айраном, еще не вполне дошедшим. Вблизи дороги на тополях сидели вороны, галдевшие свое неизменное «карр! карр!». И Чабан с усмешкой думал: «Каркают, глупые птицы. А чего еще делать? Небось овец им не пасти, детей не учить, с женой не ругаться каждый день. Довольны вы всем, кажется. Ну а я, человек?» Последнее он, должно быть, пробормотал вслух, потому что сын повернулся к нему и спросил: «Чего, отец?»

— Ничего, сынок, — успокоил его Чабан. — Это я вроде бы с воронами беседую. Не замерз?

Он нагнулся и поправил тулуп на детях. Мухортый едва тащил сани по глубокому снегу. Свежая напушь по краю дороги была тронута мышиными следами. Кто-то палкой начертал на сугробе свое имя…

— Сынок, — негромко позвал Чабан.

— Да?

— Учись получше. Старайся.

— Я и так стараюсь, отец… Я видел твой аттестат в сундуке, — с доверчивым видом затараторил мальчик. — Ты неплохо окончил школу, всего три четверки, остальные пятерки, и поведение тоже…

Чабан улыбнулся, глядя в румяное лицо сына. «Да, поведение у меня было образцовое. Можно сказать, на все «шесть»…

— Отец, это ведь ты нарисовал портрет дедушки?

— Я нарисовал. Дедушка твой сорок лет пас овец. Хвалили его, в Москву на выставку отправляли, целый сундук разных наград и грамот после него остался. А неграмотным был, ни буковки не знал… не то что мы с тобою. Но он знал, сынок, что это высокая честь — быть хорошим чабаном.

Чабан внимательно посмотрел на сына. Но тот отвлекся и со вниманием разглядывал клубившиеся над степью облака. Вздохнув, отец подумал: «Что ж, тебя, может быть, ожидает иная доля».

— А отец моего деда тоже пас овец? — неожиданно для Чабана задал вопрос мальчик.

— Отец деда?.. Твой прадед, значит… Да, тоже пас овец. Только байских.

— А мы пасем государственных. Так? Да, государственных..

— Бай был один, а государство — это много людей, так ведь?

— Ну так.

— Значит мы работаем не для одного человека, а для многих.

— Верно. Но не забывай, что государство — это мы и есть. На себя, значит, работаем.

— А почему тогда мы должны отвечать за павших овец?

— Потому что должны работать так, чтобы овцы не дохли. Ты ведь слышал, как говорят: храни народное добро как зеницу ока. А плохо будем работать, так с голоду помрем… Погляди-ка туда, вон на этот склон сопки, — сказал он минуту спустя, указывая вдаль кнутовищем. — Присмотрись хорошенько. Видишь, похоже отсюда на коровий бок, только весь в буграх. Видишь?

— Нет, папа, — возразил сын, окинув дальние холмы глазами. — У коровы всего два бока, а у этой сопки вон их сколько. Да и цветом коровы не бывают такими. Мне кажется, что на лежащую овцу похоже. Или на старую могилу, как у деда..

— А ведь и правда! — согласился Чабан, улыбнувшись. — Глаза у тебя, гляжу, повострее моего. — «Может быть, и ускачешь вперед! — думал он. — Как знать». — Ты видел у меня книги про художников? — произнес он вслух. — Так ты читай их, сынок. Читай!

Мухортый пошел рысью, как только въехали в ущелье, где снегу было поменьше. Чабан дал волю — пусть везет как ему хочется… Везет хозяина с его детьми и со всеми надеждами, таящимися в его теплом сердце.