Оралхан Бокеев - Человек-Олень

О кудай, когда-то байские яловые жены были приманкой для здоровых пастухов и работников, а теперь, видать, чабанские жены стали привлекать внимание сильных мира сего, думал Чабан, идя вслед за овцами. На душе было так скверно, что казалось — не совладать уже с собою. Надо же быть таким дураком! Нет, видно, недаром Зоотехник человек ученый — хоть на золотник, а перехитрил…

Так было в тот раз, а теперь…

— Чего ты уставил нос к небу? — крикнула Жена, высунувшись в дверь. — Иль выть собрался, как Аламойнак?

Чабан направился к дому… В жарко натопленной комнате Зоотехник развалился у стола, прислонясь спиною к стопке одеял. Дети, что поменьше, уже легли спать. Школьный товарищ Чабана исходил крупным потом. У Жены на хребтинке носа тоже выступил капельками пот.

— Вот привез тебе газеты, — сказал Зоотехник. — Надо же столько выписывать! — И он бросил перед Чабаном на стол увесистую кипу газет и журналов.

Чабан быстро посмотрел заголовки, остановился на очерке «Схватка с бураном» и стал читать.

— Вот и полюбуйтесь на такого, — с досадою говорила Жена. Пока всю газету не обнюхает, не успокоится. Пей чай, пока горячий, ведь ничего ты в этой газете не потерял. Ну!

— Там опять небось про того чабана, который «схватился с бураном»? Охо-хо, мой курдас, давай-ка заночуй в буран с отарой в степи, а я про тебя в газете пропишу, на весь район прославлю, — развеселился Зоотехник.

— Хороший чабан не останется в поле с овцами, он всегда заранее угадает, что будет буран. А если останется, то по своей вине… Ну а ради славы, думаю, не стоит мне в непогоду ночевать в степи… Тут уж будет не до славы… руки, ноги можно отморозить, и попаду, пожалуй, снова в больницу.

Зоотехник при этих словах потупился, опустил глаза, а Жена заметно покраснела. Некоторое время стояла неловкая тишина. И наконец, не вынеся больше молчания, Зоотехник первым заговорил:

— Э-э, что там еще пишут?

— Ты же читал, наверное… Номера-то все старые, свежих нет.

— Разве все перечитаешь! Да и чего их читать? Все про одно и то же, — зевнув, сказал Зоотехник.

— Неужели? — по-русски ответил ему Чабан.

— Эгей, курдас, мы не лекторы, не партсекретари, зачем все время о политике говорить? Давай лучше поллитра разопьем. Долго ли еще на луну молиться, как говорили в старину! Умные люди были! Эй, Жена Чабана, давай сюда стаканчики граненые!

Чабан не отвечал, продолжая читать. Когда он поднял голову, встретился взглядом с Женой, которая смотрела на него усталыми, пустыми глазами. Сверкал при свете лампы значок-ромбик на лацкане пиджака Зоотехника.

— Пей, — говорил тот. — Чего мало выпил?

— Завтра не встану, овец не выгоню.

— Черт с ними. Подохнут — акт составим, что волки сожрали. Не бойся, когда рядом с тобою друг.

— Да ведь не ты хозяин. Другие с меня спросят.

— О, против меня никто не попрет!

— Что ж, ворон ворону глаз не выклюет… Вы бы списывали хотя бы тех, что от болезни гибнут, а то все на волков приходится сваливать.

Снова наступило молчание.

— Сынок-то твой неплохо рисует, — сказал Зоотехник. — Заметил я в прошлый раз… Может, хоть из него получится художник.

— Жизнь покажет… А то вместо кисти тоже придется взяться за чабанский посох, как отцу.

— Отправь ты его в город, как меня мои родители… — вновь зевая, советовал Зоотехник.

«Час поздний, — думал он, — может, заночевать здесь?» Но, словно угадав его мысли, Чабан поднялся и сказал:

— Поздновато уже. Если не хочешь ночевать у нас, поезжай.

Зоотехнику ничего не оставалось делать, как тоже подняться. Два товарища, два бывших школьных товарища вышли из дома на темный двор. Луну закрыли тучи. Поземка, усилившаяся к вечеру, сейчас стихла, но со стороны гор волнами набегал холод. Белые сопки уходили вдаль, круглясь, заходя одна за другую. Ночь была глухая.

Чабан подвел к гостю его оседланную лошадь, подтянув на ней подпругу. От резкого холода после домашнего тепла Чабана пробрала дрожь. Но захмелевший Зоотехник ничего не заметил и, усевшись в седло, с дружеским видом завел разговор:

— Ты я вижу, за что-то обижаешься на меня…

— За что же? — ежась, отвечал Чабан.

— Знаешь, а спрашиваешь. Притворяешься. Думаешь, я не вижу? Но ты не обижайся, что все в гости к тебе езжу, а вас к себе никак не позову. Сам должен знать, что у городских обычаи не такие, как в ауле. Жена, понимаешь, не дает мне воли! А сейчас как: на жену свою не смей косо смотреть. Чуть что не так сделал, сейчас же скачет в контору жаловаться. А ты к тому же партбилетом дорожишь. Вот так-то, курдас. Нет, говорят, врага хуже жены.