Энн Тайлер - Морган ускользает

Ехал он, слегка превышая дозволенную скорость, а один раз даже своротил на обочину, чтобы обогнать вереницу машин. У Кент-Нэрроус прождать пришлось всего несколько минут, а мост он миновал и вовсе без задержки. Пролетая по нему, Морган ощущал себя парящим в воздухе. До Балтимора он добрался около одиннадцати, а к дому подъехал в одиннадцать двадцать, задолго до Бонни и прочих.

Двор зарос, его покрывали рулоны газет. Дом был прохладен, шторы опущены, воздух затхл, под почтовой щелью у двери скопилась груда писем. В столовой сидела, раскладывая пасьянс, Бриндл. На груди ее халата желтели кофейные пятна. Когда Морган вошел, Бриндл отсутствующе поворошила пальцами воздух и положила бубнового валета поверх дамы пик.

– Прости, что не собрала газеты, – сказала она, – просто не хотела выходить наружу, потому что бо́льшую часть недели перед домом торчала машина Роберта Робертса.

– А он упорный, – заметил Морган. И присел рядом с ней, чтобы разобрать почту.

– Я даже за молоком сбегать не могла или хлеба купить, пришлось обходиться тем, что нашлось в доме. Главным образом сардинами и солониной. Мне казалось, что я в подводной лодке сижу, и страшно хотелось пожевать латука. Но в общем было неплохо. Я ничего против не имела. Вспоминала времена, когда мы были маленькими и бедными. Морган, – спросила она, держа перед собой в воздухе десятку треф, – разве мы не были счастливее в каком-то смысле, когда боролись с бедностью?

– По-моему, мы и сейчас с ней боремся.

Элегантно голубой конверт, надписанный именем Присциллы и содержавший, скорее всего, благодарственную записку. Устал он от них, если откровенно. Морган взял другой конверт, тот был потолще и выглядел многообещающим, вскрыл его. Внутри обнаружилась завернутая в письмо пачка фотографий. Он посмотрел на подпись: Эмили. Итак? Дорогие Морган и Бонни , – писала она опрятным почерком, который показался ему несколько деланным, – еще раз спасибо за прекрасный отдых. Надеюсь, мы не доставили вам слишком много хлопот. Под конец мы так торопились, стараясь уехать дотемна, и теперь мне кажется, что мы не попрощались с вами как следует. Вы были, принимая нас, до того милы, мы все так хорошо …

Морган поморщился и взялся за снимки. Вяло перебрал их. А потом сел попрямее и просмотрел фотографии заново. Положил на обеденный стол одну, рядом другую, еще другую. Бонни, Роберт, Бриндл, Кэйт…

Каждый из снятых сидел одиноко, купаясь в янтарном свете, какого в Бетани-Бич, штат Делавэр, определенно никто отродясь не видел. Бонни сложила руки на животе и улыбалась лучезарной улыбкой. Роберт Робертс сиял в чужой рубашке, точно молодожен, кожа Бриндл отливала сочным оттенком бесценного живописного полотна. Упрямо надувшая губы Кэйт выглядела знойной и загадочной, как экзотический плод. Сдвинутое на затылок сомбреро Моргана обратилось в нимб, а белые нити бороды придавали его лицу глубину и фактуру резного изваяния. Ладно, все дело в пленке. Дешевой, или просроченной, или недопроявленной пленке.

И все-таки каждый из снятых Эмили людей смотрел так прямо, с такой доверчивостью, с такой сосредоточенностью, – да и сама она, мраморно-белая в складках черной ткани, встречала его изучающий взгляд глазами столь ясными, что Моргану казалось: он способен видеть сквозь них, видеть то, что за ними, и даже то, что видит она, то, каким представляется ей его мир. И в груди Моргана стал набухать пузырек надежды. Он снова и снова перебирал фотографии, раскладывая их так и этак, выравнивая, роняя, широко улыбаясь, вздыхая и посмеиваясь, не обращая никакого внимания на изумленный взгляд сестры: мужчина в любви.

С наступлением весны Эмили пристрастилась к прогулкам. Да так и прогуляла весну и лето, бродя по улочкам, по истертым лужайкам скверов, по магазинам, в которых пахло чесноком и маринадом. Она входила через передние двери и выходила через задние, попадая на незнакомые улицы, забитые грузовиками, штабелями деревянных ящиков, рабочими, которые вспарывали асфальт пневматическими молотками. Шаги Эмили сами собой подстраивались под музыку, звучавшую в ее голове. Ей нравились песни о расставаниях, о женщинах, которые укладывают вещи и уходят, о мужчинах, которые, проснувшись, обнаруживают, что рядом с ними никого нет. Поезд ушел, и в вокзальном чаду ты меня не найдешь, я тоже уйду … Она проскальзывала между двумя детьми, поедавшими попкорн из общего пакета. Однажды утром встану чуть свет, откроешь глаза – а меня и нет, не вру, я уйду … Сталкивалась со старухой, несшей наполненную бутылками хозяйственную сумку, и, не извинившись, шла дальше. Кончай нести ерунду, знаю, ты будешь скучать, когда я… Уйду, уйду, уйду – вот слово, которое выстукивали ее туфли. Поначалу ее поступь была жесткой, но с течением дня смягчалась; Эмили постепенно замедляла шаг, поникала, успокаивалась. И думала о том, как пиджак Леона свисает с его широкой сутуловатой спины. О том, сколь окончательными звучат его слова – куда более определенные, чем у других людей, – даже в голосе, которым он их выговаривает, присутствует своего рода весомость. О том, как он всегда держит рот закрытым – не плотно сжатым, но спокойно и мягко закрытым, отчего ей казалось, будто в голове Леона совершается потаенная работа.