Энн Тайлер - Морган ускользает

– Конечно, любая семья переживает временные трудности, – сказал Морган. И откашлялся.

На веранду вышла Бонни.

– Бриндл! – воскликнула она. – Что ты здесь делаешь?

– Я просто не могу больше выносить это, Бонни, – всхлипнула Бриндл.

Она протянула к Бонни обе руки, та подошла, обняла ее:

– Не плачь, Бриндл, ничего страшного. – Она всегда лучше Моргана знала, что следует говорить. – Не надо так расстраиваться, Бриндл, ладно?

– Дошло до того, что я ревную к самой себе, – глухо выдавила Бриндл. – Ревную к моей фотографии, к посеребренному браслету с его именем, который подарила ему, когда мне было тринадцать. Он никогда этот браслет не снимает. Спит с ним, купается. Мне иногда хочется сказать: « Хватит уже. Неужели ты не можешь забыть ее?» Сидит перед телевизором, смотрит на мое фото… и иногда я замечаю в его глазах слезы. Я прошу: «Роберт, поговори со мной, пожалуйста», а он отвечает: «Да-да, минуточку».

Бонни погладила Бриндл по волосам под белым шарфом. Морган сказал:

– Ох, да наверняка это пройдет.

– Никогда не пройдет, – ответила Бриндл, гневно взглянув на него. – Если не прошло за два года, как можно рассчитывать, что пройдет потом? Говорю тебе, нет ничего хуже, чем когда двое мечтали, мечтали да и соединились наконец. Сегодня утром я проснулась и обнаружила, что он не ложился. Спустилась к телевизору, а он сидит там и крепко спит, прижав к себе локтем фотографию. И я взяла с кухонного стола ключи от машины и уехала. Даже одеваться не стала. Ой, я как полоумная была, как помешанная. Доехала до вашего дома, остановилась, вылезла и только тут вспомнила, что вы в Бетани. Тебе известно, что этот идиот, мальчишка-газетчик, продолжает привозить вам газеты? Они там везде, по всей лужайке валяются. Воскресная уже пожелтела, как будто ее описали, – да, может, так и есть. Послушай, Морган, если ваш дом ограбят, пока вас нет, ты имеешь полное право судиться с этим мальчишкой. Попомни мои слова. Это же прямое приглашение для любого проезжающего мимо преступника.

– А ведь как хорошо все начиналось, – сказал Морган. – У меня такие надежды появились, когда Роберт Робертс пришел к нам в первый раз. Позвонил у двери, принес тебе розы…

– Какие розы? Роз он не приносил.

– Конечно, приносил.

– Нет.

– Но я же помню .

– Морган, прошу тебя, – сказала Бонни. – Ты не мог бы оставить эту тему?

– Ну хорошо. Но как он схватил тебя в объятия… ты помнишь?

– Все это было притворством, – заявила Бриндл.

– Притворством?

– Будь он хоть наполовину честен, так схватил бы в объятия мою выпускную фотографию . И поцеловал ее в губы. И подарил ей спортивную машину.

Подбородок ее опять покривился, она прижала к губам мокрый комочек «клинекса». Бонни смотрела поверх головы Бриндл на Моргана, словно ожидая, когда он что-нибудь предпримет. Но что он мог предпринять? Он никогда не ощущал близости к Бриндл, никогда не понимал ее, хотя, разумеется, любил. При такой разнице в возрасте их даже братом с сестрой назвать было трудно. Когда она родилась, у него уже шла своя школьная жизнь, уличная, завелись друзья. И смерть отца не сблизила их, а просто показала обоим, как они далеки друг от друга. Оба скорбели об отце, но совершенно по-разному. Бриндл изо всех сил цеплялась за мать, Морган продирался, отчужденный и упорный, через внешний мир. Можно было сказать, что они и оплакивали-то разных людей.

Он медленно наклонился вперед, поскреб макушку сомбреро:

– Знаешь, я был уверен, что Роберт принес розы.

– Не приносил он никаких роз.

– Поклясться готов был: красные. Целую охапку.

– Ты эти розы выдумал, – сказала Бриндл и засунула «клинекс» в карман халата.

– Какая жалость, – грустно покачал головой Морган. – Эта подробность нравилась мне больше всего.

На ланч он решил приготовить спагетти, любимое блюдо Бриндл. Облачился в костюм буфетного повара – грязный белый передник и бескозырка – и принял всю полноту власти над кухней (Бонни с Бриндл сидели там за столом и пили кофе).

– Спагетти а-ля Морган! – провозгласил он, взмахнув пачкой лапши.

Женщины молча смотрели на него, лица у них были пустые, они думали о своем.

– Я могла бы понять все с самого начала, – вдруг объявила Бриндл, – намеки были, да только я видеть их не желала. Знаете, как это бывает. Чуть ли не первым, что он мне сказал в тот первый день, было… отступил от меня, взял за руки, оглядел и… «Не могу это понять, – сказал он. – Не знаю, почему все время думаю о тебе. Не такая уж ты и красавица, да и прежде ею не была». Так и сказал. А я ответила: «К тому же я старею. И мой дантист говорит, что зубы у меня с каждым годом кривее становятся». Ох, я от него никогда ничего не скрывала. Не пыталась казаться той, какой не была.