Кензо Китаката - Зимний сон

На пороге Осита несколько напрягся.

Хозяйка не поинтересовалась, кого я привел. Она молча стояла перед холстом и с помощью самодельных стеков формировала из спутанной массы оттенков, форм и линий мое лицо.

Мой знакомец молча за ней наблюдал. Он явно расслабился, увидев Акико перед картиной.

Девушка буквально задыхалась от напряжения, орудуя стеками. Она проводила линию, наносила цвет, а я так и слышал звук ее голоса.

– Нет же, так неправильно, – на исходе часа вдруг выпалил Осита. – Здесь этому цвету не место.

Акико обернулась. Скользнула по мне взглядом и впилась в говорящего глазами.

– В каком смысле?

– Здесь такого цвета не должно быть. Я чувствую.

– Отвали, понял? Моя картина. Как хочу, так и рисую.

– Но это плохое сочетание.

– Давай я буду решать.

Самого Оситы девушка практически не замечала – она машинально реагировала на услышанное.

– Давай, сам попробуй. У меня есть чистый холст.

– Никогда не писал маслом.

– Нет уж, попробуй, а я буду указывать тебе, где какой цвет класть.

– Я маслом не писал, зато видел достаточно. На картины сэнсэя часами смотрел.

– И что?

– Есть вещи, которые просто видишь, и все.

– Раз так, объясни, в чем я ошиблась.

– Это словами не выразить. Так нельзя.

Я молча слушал этот обмен любезностями. Нет «неподходящих» цветов. К краскам это слово неприменимо. Хотя, с другой стороны, спор был не лишен смысла. Между собеседниками циркулировал поток взаимного понимания. Когда Осита говорил «неверно», Акико спрашивала «где?». Оба несли вздор. Они испускали электрические сигналы – так, пожалуй, вернее будет выразиться, – причем сами об этом не подозревали.

– Ну все, я сам нарисую, – отрезал Осита. Акико молча воззрилась на него и кивнула.

Осита открыл альбом и принялся выводить ручкой каракули. Девушка наблюдала. Мне подумалось, что вдвоем они могли бы создать отменную картину. Только она не принадлежала бы ни одному из них.

Свет падает на зеркальную гладь и, отражаясь от нее, уходит в небо. Небо пусто и свету не на чем задержаться. Однако если бы было другое, идентичное первому отражение, световые лучи уперлись бы друг в друга. Наверно, Акико с Оситой можно сравнить с этими отражениями.

Давно стемнело, оба ожесточенно трудились, одна перед мольбертом, другой – с блокнотом на коленях.

Я удалился на кухню и стал готовить ужин на троих. Нарезал мяса на бифштексы, промыл овощи для салата, выставил на стол пикули. Возиться с супом не счел нужным – просто настругал побольше сыра тонкими ломтиками.

Все было готово, а они не спускались.

– Ужинать пора, – крикнул я, поднимаясь на второй этаж.

– Я приготовлю, – выскочила навстречу Акико. Осита кинул удивленный взгляд на улицу: за окнами уже царила темень.

– Все готово. Осталось только мясо поджарить.

Я откупорил бутылку вина и нарезал хлеб в самый раз для тостера.

Акико зашла на кухню, растерянно озираясь. Я понял, что сейчас она не помощница, и сам стал жарить мясо, уложив на сковороду три куска, а своих друзей попросил подсушить хлебцы в тостере.

Своеобразная получилась трапеза. Трое сидели за круглым столом; в царившем безмолвии раздавалось лишь клацанье столовых приборов.

Я молча ел: сказать мне было нечего. Моих сотрапезников переполняли мысли, которые они не могли выразить словами. Со мной творилась какая-то перемена. Изнутри накатывало нечто, что я принял за опустошенность. Что бы это ни было, оно было слабо и переменчиво.

– Я закругляюсь.

Я предполагал, что теперь, по завершении ужина, посуду помоет хозяйка.

– Я все приберу, – вызвался Осита. Я кивнул и отправился домой. Один.

Через полчаса на пороге появился Осита. Акико подвезла его на своей легковушке. Я как раз сидел в одиночестве и пил коньяк.

– Теперь мне хочется рисовать.

Акико развернулась на сто восемьдесят градусов и укатила. Осита нетерпеливо скинул туфли и с мальчишеским рвением взялся за альбом.

Я не стал ему мешать. Картины, которым требуются два создателя, – и не картины вовсе. Акико с Оситой не рисовали, их занятие называлось несколько иначе. Взглянув на работу Акико, я наконец начал понимать, почему ее живопись производила на меня столь неоднозначное впечатление. Для истинной живописи ей не хватало напарника, человека наподобие моего знакомца. Если двое в одном и том же месте находятся бок о бок, это еще не значит, что они вместе рисуют. Я бы тоже так мог, но все равно я рисовал бы один.