Кензо Китаката - Зимний сон

– А зачем ты это нарисовал?

– Зря, да?

– Мне интересно, чем было вызвано такое желание.

– Просто захотелось. Никаких других причин.

– Это хорошо.

Я просматривал акварели одну за другой. Это были мольбы о помощи и крики боли. Не слишком разборчивые крики – я не улавливал голоса.

– Ну вот, я посмотрел. Что тебе сказать?

– По правде говоря, мне все равно, хороши они или плохи. Когда я увидел твои полотна, то понял: ты рисуешь то, что лежит у меня на сердце. Я подумал, что тоже могу нарисовать свое сердце, почему бы и нет.

– Ты не нарисовал его.

– Верно. Я не утверждаю, что у меня получилось.

– Значит, все это – мусор.

– Бросим в огонь?

– Сначала послушай: я не стану рассказывать, плохи твои картины или хороши. Они находятся совсем в ином измерении, это чувствуется.

Я хотел выпить еще банку пива, но воздержался.

– И не считай, что ты один. Не думай о своем одиночестве, выкинь из головы печаль. У тебя как раз потому и не получается, что ты пытаешься излить на полотно свою грусть.

– Верно. Водится такой грешок.

– Знаешь, есть нечто большее, чем грусть-тоска, только ты не пытаешься это увидеть.

– Действительно есть?

– Пока ты это не нарисуешь, я не смогу этого разглядеть.

– Думаешь, стоит попробовать, сэнсэй?

– А кто должен заглянуть внутрь собственного сердца? Я этого за тебя не сделаю.

– Но ведь ты уже нарисовал мое сердце. С первого взгляда было все понятно.

– Допустим. И все равно я тебе этого не объясню. Это откроется только тому, кто держит в руках кисть. Вот когда начнешь рисовать, сам и прочувствуешь.

– Что же мне для этого сделать.

– Берись за кисть и работай. Трудись. Я сунул в рот сигарету.

Пива больше не хотелось – теперь я вожделел по краскам и кисти.

– Я – это я, а не ты. Даже если ты порождение моего сердца, все равно ты не будешь писать, как я. Ты – другой.

– Кажется, я понимаю. Каким-то образом понимаю.

– Не мучься, сынок.

– Да я не мучаюсь, просто больно.

– Забудь о боли.

– Жестокий ты, сэнсэй.

– Я не смогу тебе помочь. Никто не сможет. Вот что я пытаюсь до тебя донести.

– Да, конечно.

– Я написал картину. Ты рассмотрел в ней свое сердце, и что? Тебе стало легче? Намного ли?

– Да не слишком.

– Тогда рисуй.

– Я понял.

Осита порвал свои альбомы и бросил в камин. Пламя вспыхнуло, разгорелось ненадолго и снова угасло.

– Из-за чего Номуру убил?

– Он исписал мои рисунки каракулями.

– Понятно.

– Спрашивал, чем они отличаются от предыдущих. Видимо, с точки зрения Номуры между рисунками не было разницы. Лучше бы он писал свои соображения на бумаге для черновиков. Он стал калякать на набросках Оситы – тому это было как нож по сердцу.

– Попробуй-ка порисовать у меня в хижине, – предложил я.

Осита кивнул. Пламя охватило очередной лист.

Я бежал следом за Оситой.

Впрочем, лишь вначале пути. Он постепенно отставал, и скоро я перестал ощущать его присутствие. Естественно, я не оглядывался и не останавливался, чтобы его подождать.

На обратном пути я его заметил. Мой спутник сидел в сугробе, уйдя в снег по колено. Я лишь мельком на него взглянул и побежал дальше.

Вернувшись в хижину, я сделал упражнения на растяжку, сполоснулся под душем, залпом осушил банку пива – больше по привычке. В этом я прекрасно отдавал себе отчет, но менять установившийся порядок мне не хотелось. Как раз с последним глотком приковылял Осита.

– Советую принять душ и хлебнуть пивка. Здорово освежает.

– Последую совету. Силищи у вас предостаточно.

– Вопрос привычки.

– Пожалуй, живопись выносливости требует.

– Никакой связи.

Я направился на кухню, подсушил тостов. Стряпней я занимался редко. Сварил кофе с молоком, рассчитывая только на себя.

Осита, выйдя из душа, кинул завистливый взгляд на подсушенный хлебец.

– Если голоден, сготовь себе сам. Все необходимое найдешь в холодильнике.

Осита кивнул. Завтра уже не придется ничего объяснять. Человек с точностью повторял мои действия, разве что с некоторой задержкой по времени. Иными словами, в доме завелся мой двойник.

Мы оба пользовались спортивной одеждой, банными полотенцами и столовыми приборами, однако по-настоящему существовал я один.

До трех я убивал время. Осита занимался тем же. Потом я надел кожаную куртку, Осита накинул свой «дутик» и уселся на пассажирское сиденье. За всю дорогу он не проронил ни слова.

Мы приехали к домику Акико. Я хотел познакомить их с Осито, представить ей свое второе воплощение. Было у меня предчувствие, что это знакомство сулит серьезные перемены.