Кензо Китаката - Зимний сон

Осита кивнул.

Я направился в кухню, вынул из воды стебли сельдерея, стряхнул лишнюю влагу. К ним взял соли, пару бокалов, бутыль виски и вернулся в гостиную.

Гость сидел у очага, устремив взгляд в огонь: в очаге весело плясали языки пламени. Надо, чтобы первые поленья прогорели, тогда огонь уже не погаснет, а до тех пор за ним нужен глаз да глаз.

Я подкинул в огонь еще поленце. Без обогревателей температура в комнате повышалась медленно. Осита не спешил раздеваться: на нем было лыжное облачение и длинный объемный шарф вокруг шеи. Пока он рискнул снять только перчатки.

– Выпей. В такую погоду полезно как следует изнутри прогреться.

Я налил в бокалы виски, надломил стебель сельдерея, посыпал его солью и принялся жевать. Мне так нравилось.

– Ишь ты. Аппетитно. Можно попробовать?

– Валяй.

– Только сначала руки помою.

– Умывальник там. А за ним – ванная. Открой краник с красной точкой, спусти немного воды, потом теплая потечет.

– По мне так холодная лучше. Я уж привык мыть руки холодной водой. А мыло можно взять?

Осита удалился в ванную и долго оттуда не выходил.

Когда он наконец появился, я взглянул на его руки, покрасневшие от холода. Он все грел их перед очагом, то и дело потирая.

– Хочется огня.

– Что в нем такого особенного?

– Он все время меняет форму.

– А ведь верно.

Впрочем, гость не сказал, хорошо это или плохо. Он протянул руку к бокалу: пальцы онемели от холода.

– Ты у сельдерея ешь только черешки?

– Да, пожалуй, что так.

– Ну и я тогда буду.

Осита крякнул, откусывая от стебля. У основания стебель был желтоват, и я его не ел – мягкий и невкусный. Моему знакомцу он, похоже, тоже не полюбился.

Когда я вернулся с пробежки, Осита все еще сидел перед очагом.

Прошлой ночью его быстро сморило от выпивки, и он заснул у камина, так и не доев свой сельдерей. Сон его был беспокоен. Когда я с утра проснулся, хижина совсем согрелась, огонь догорал. Языки пламени плясали уже не так резво, я пошерудил угли и подкинул свежих поленец.

У камина вполне можно было спать – достаточно было укрыться одеялом.

Приняв душ, я принес две банки пива и предложил Осите.

– Что ты видишь, когда бегаешь, сэнсэй?

– Почему интересуешься?

– Это же все не ради здоровья.

– Ты прав. Здоровье тут ни при чем.

– Мне и в голову не приходило бегать.

– А у меня всю жизнь тяга к движению.

На мне был купальный халат, на голове – банное полотенце.

Я не слишком беспокоился, что нагрянут полицейские. Проходили дни: вполне возможно, что по их предположениям предмет поисков перестал иметь ко мне отношение.

– Хорошо выглядишь. Похож на боксера перед боем.

– Скорее уж после.

– Потому что с пивом?

– Наверно.

Осита засмеялся. Первый раз я это видел. Сквозь улыбку проступала глубокая грусть, это было нестерпимо видеть.

Скиталец вполне органично вписывался в интерьер с очагом. Верно, этот человек пришел из моего сердца.

– Я видел твое полотно, сэнсэй.

– Законченная картина мне уже неинтересна.

– И даже та?

Как видно, Осита говорил о «Нагой Акико».

– Где она сейчас?

– Ты спросил как про живую. Правда, у нее будто своя душа.

Осита снова засмеялся.

– В токийской галерее. Туда она… переселилась. Я пошел другое полотно посмотреть и увидел ее. Какой-то человек хотел ее купить, но старший по галерее сказал, картина сама найдет себе хозяина – мол, его попросили тщательно подходить к отбору. Клиент, естественно, был взбешен.

Похоже, это сказала Нацуэ – никогда не собирался писать полотно, которое будет само выбирать себе владельца.

– Хотелось сесть перед портретом, да так и умереть. Я сделал над собой усилие, сумел-таки.

Я закурил. В жилах струилось пиво.

– Эта картина высасывает из людей жизнь. Теперь я понимаю, что имел в виду управляющий: она действительно выбирает владельца.

– Похоже, ты смотрел на нее поверхностно.

– Вот как…

– Наверно, вернее было бы сказать, что это я не смог донести сути.

– Нет, просто не в моей власти такое увидеть. Да, так вернее. На нее нельзя по-настоящему смотреть – с ума можно сойти.

– Когда начнешь писать свои картины, тогда и рассуждай.

– А я уже… – Осита расстегнул сумку, стоявшую в углу комнаты, и вынул несколько альбомов.

В них были акварели. Полных два альбома, ни одной чистой страницы.

Техники у него не было никакой. Для рисунков Оситы наличие или отсутствие умения вообще не играло никакой роли. Он не рисовал напоказ. Ему хотелось плакать, и не плакалось, хотелось закричать – не кричалось, тогда он стал рисовать.