Кензо Китаката - Зимний сон

Акико убежала.

Я не понял, что ее так задело.

Когда «ситроен» отъехал, мною овладел неожиданный порыв. Я вернулся в гостиную и подкладывал в огонь поленья, пока пламя не загудело. Я смотрел на пламя, но это не охлаждало порыва. Я взбежал на второй этаж, ворвался в мастерскую. Черпнул мастихином краски и принялся размазывать ее по холсту, от центра к краям.

Через некоторое время я понял, что желание, меня охватившее, было желанием секса. Даже смешно стало. Мне нравился цвет секса, который полыхал посреди полотна.

На ужин я собрался позже обычного. Акико не появилась. В воскресенье столовая была набита семьями, в углу возилась детвора. В такие дни смотрительша с виноватым видом ставила мне на стол бутылочку пива.

Я быстро поел и вернулся в хижину.

В очаге горел огонь. Я подкинул поленце, пламя взметнулось кверху.

Я потягивал бренди и смотрел на огонь. Да, именно «потягивал»: после сытной трапезы это не составляло труда.

За окнами разгулялся ветер. Не исключено, погода испортится.

День промчался как вспышка. Чувствуя себя в легком подпитии, я немного посидел, приходя в себя, потом вяло поднялся и рухнул в кровать.

Когда я открыл глаза, по крыше стучал слабый дождь.

Я приготовил на завтрак яичницу с беконом и тост и смотрел, как за окнами струится влага.

На пробежку оделся как обычно. По пути пропотел – моросило слабенько, от такого не промокнешь.

Бегал я каждый день и не задумывался, зачем это делаю, – бегал и все. Живу, вот и бегаю. Может, и вся жизнь у меня такая.

Вернувшись, я принял душ. Потом подвинул к окну стул. Уселся и смотрел на дождь, который перешел в настоящий ливень. Дождь мне больше нравился, чем снег. Я даже солнечным дням предпочитал дни, когда небо заволокло свинцовыми тучами, готовыми вот-вот разразиться. С самого детства.

На дороге остановился «ситроен». Вышла Акико. Она была в капюшоне, но без зонта.

Когда прозвенел звонок на входной двери, я подошел и открыл.

– Я возвращаюсь в Токио.

– Так и планировалось?

– Планы ту ни при чем. Не рисуется мне в горах, и все тут.

– Как я вас понимаю.

Я говорил про себя, но Акико все восприняла по-другому. Она отвернулась. Я поднял руку и спросил, не хочет ли она войти. Девушка еле заметно кивнула.

– А можно посмотреть картину у вас в мастерской?

– Пожалуйста.

Я вернулся в гостиную и развел в очаге огонь. Дерево затрещало и разгорелось.

Акико не спускалась со второго этажа. Я закурил и стал смотреть в окно, на дождь. По крыше осиротелого «ситроена» барабанил дождь.

– Тот цвет, в центре…

Девушка успела спуститься и стояла за моей спиной.

– Каким-то образом я его ощущаю. Смотрела на него, и мне стало ясно, что такое абстракция. У нее своя жизнь, своя реальность.

– Своя реальность?

Я вспомнил темно-синее пятно в центре холста. Я выразил свое сексуальное желание в чистом виде. Не зная объекта этого желания, я нарисовал по наитию.

– Пейзажи, натюрморты, люди – их легко нарисовать, потому что ты их видишь. А вот излить то, что у тебя на сердце… ведь туда не заглянешь.

– Ну, есть чувства, – ответил я.

– А вы здорово набили руку, превращая чувства в цвет и форму, да, сэнсэй?

– У меня богатая практика. Я много рисовал то, что вижу, таким, каким я его вижу.

– Правда?

– Простите, Акико, не захватите мне из холодильника пива?

– Еще не вечер.

– Это мне вместо обеда.

– Не лучше ли прекратить? Вам надо как следует питаться.

– Не вашего ума дело.

– Справедливо. Я не вправе вас поучать, – пробормотала она.

Акико направилась на кухню и вернулась с пивом. В холодильнике было пиво в банках, которое я сам покупал, и в бутылках, которое мне доставили из винной лавки. Гостья принесла пиво в бутылке.

Я раскупорил бутылку и плеснул в стакан.

– Будет тихо.

– В смысле, когда я вернусь в Токио?

– Когда идет дождь, горные духи будто затихают.

Я пил пиво, а Акико внимательно на меня смотрела. Я хотел сказать ей, что она сделала хороший набросок, но смолчал. Скажу что-нибудь – все равно не так поймет. Не хотелось двусмысленностей.

– Хотите меня нарисовать?

– Зачем?

– Просто хочу, чтобы вы меня нарисовали. Честно говоря, я тоже хочу вас нарисовать. Простите за прямолинейность.

– А просить человека себя нарисовать – это не прямолинейность?

Ну вот, опять все испортил. Надо же было встревать. Акико смутилась, но не было похоже, что она злится.

– Разрешаю вам нарисовать меня в любом виде.