Кензо Китаката - Зимний сон

– Давай поговорим начистоту. Я хочу продавать картины и получать за них деньги. Тебя это, похоже, не беспокоит? У тебя одна забота – рисовать. Я правильно понимаю?

– Ну, можно так выразиться.

– Мне надо только одно: продавать картины. Почему бы не совместить оба дела и прийти к взаимопониманию?

– Ты, я вижу, считаешь меня полным идиотом. Послушай меня. Я буду рисовать картины, даже если ты не продашь ни одной. Но если я не подхожу к холсту, ты не продаешь. И даже если я рисую, это еще не значит, что ты будешь это продавать.

– Все верно, совершенно правильно. Теперь я тебя спрошу: как нам поступить?

– Стань моей рабыней.

– Если я соглашусь, ты будешь рисовать?

– Надежды и ожидания – все это тщетно для раба. Вот что такое быть рабыней.

Нацуэ смолчала.

– Пытаюсь нащупать твои слабые места. Должны же они у тебя быть.

– Да, нелегко будет манипулировать мужчиной, который убил человека и за это отсидел.

– Непробиваемая логика. Неувязочка вышла. При такой способности выстраивать логические цепи, да совершить такой нелогичный поступок, как убийство…

– Иногда цепи замыкает.

Нацуэ рассмеялась. Я все строгал деревяшку. У меня набралась уже приличная куча стружек. Кинуть в очаг – здорово полыхнет.

– Я пошла.

– А в постель? Разве ты не за этим явилась?

– Остынь, просто решила подразнить.

– Не понимаю, что для тебя значит «дразнить».

– Не понимаешь, да? Я не ухожу. Просто у меня в городе кое-какие дела. Вернее сказать, я нашла себе занятие. Работы завал, из Токио не вырваться.

– Что ж, уверен, ты там времени не теряешь, в Токио. Куй железо, пока горячо.

– Да уж некогда отдыхать.

– Работа есть работа.

Я закончил выстругивать очередной стек. Собрал в кучу стружки, бросил их в очаг и поджег. Огонь мгновенно разгорелся.

Хотя Нацуэ сказала, что собирается уходить, никаких попыток к тому она не предпринимала. И даже напротив. Достала из холодильника банку пива и принялась пить. Я выбросил в очаг все стружки, подложил два поленца. Пламя быстро охватило сухую древесину.

– Я когда маленькая была, пыталась получить все, что мне хотелось. А потом ломала игрушку, чтобы она никому не досталась. Когда не могла сломать, молила Бога, чтобы она сломалась, пусть хоть самую чуточку.

– Ты меня пугаешь.

– Но я выросла и поняла: много в жизни такого, чего я никогда не получу, и еще больше того, что не смогу сломать. Так вот сейчас я снова будто стала девочкой.

– Тогда забери свои мольбы. Меня ты не получишь и не сломаешь.

– Странно, да? У нас ведь проблема не с деньгами. Просто мне хочется найти с тобой какую-то связь. Ты пишешь, я продаю. Наверно, это единственное, за что я могу зацепиться.

– Сказать можно что угодно, ведь правда? Слова, слова… Только если начинаешь повторять ложь, сама, гляди, в нее поверишь.

– А живопись?

– Тут все по-другому. Ты никого не пытаешься убедить.

Нацуэ сложила ноги на диване. На улице начало смеркаться, в комнате стало темно. Огонь отбрасывал блики налицо Нацуэ.

– Расскажи, каково это, убить человека.

– Не могу.

– Это приятно?

– Нет. Это просто выражение твоих сиюминутных чувств.

– Ты выпил, ввязался в драку и нанес человеку смертельные увечья. У него был нож, поэтому на суде встал вопрос о том, что ты превысил пределы необходимой самообороны. Ты сказал, что намеревался совершить убийство. Адвокат пытался тебя остановить, но ты не обращал на него внимания.

– Я действительно хотел убить.

– С самого начала?

– С того момента, как отобрал у него нож.

– Иными словами, это был импульс, а не намерение, которое ты долго вынашивал в голове.

На лице Нацуэ плясали багровые отсветы пламени – говорила ли она, молчала ли. Сжимая в руке бокал, она смотрела на огонь.

Я тоже что-то видел. Убийство. Пожирание чужой жизни. Я определенно что-то понял. Жизнь. Если выражать в словах, это именно жизнь. Тогда мне казалось, что я хочу нарисовать это нечто. Я точно помню, что меня посетила такая мысль.

После первых двух-трех дней в тюрьме меня снова начало преследовать ощущение, что по ладоням сочится чужая кровь. Стоял конец мая, воздух был теплый и влажный. Я все тер ладони, но ощущение не проходило.

– Пойдем в постель.

– Передумал. Типично по-женски.

– Я хотел тебя подразнить, но уже заволновался, что ты про меня забыла.

Нацуэ, не шелохнувшись, продолжала пить пиво.

Мне позвонил Номура.

Он сказал, что картина, которую я передал галерее, вызвала в Токио сенсацию.