Анатолий Кузнецов - Огонь

— Явился, пропойца, ал-ко-го-лик, — четко выговаривая каждый слог, презрительно сказала она скрипучим, неожиданно властным голоском; знакомясь, он и назвала имя, какое-то странное, нелюдское имя, которое Павел сразу же забыл.

— Вот это и есть Павлуша, я тебе ведь рассказывал, дорогая, золотая моя, — с трудом ворочая языком, приторно объяснялся Белоцерковский. — Понимаешь, столько лет… По городу, искали, искали коньяк, на вокзале нашли, болгарская «Плиска»… Извини, дорогая… извини… Я тебя люблю. Вот какая у меня жёнушка, Паша… Я ему говорю: поедем, непременно должен познакомиться!

— Са-пож-ни-ки. Свинь-и, — ледяным тоном, отнюдь не тая, сказало скрипучим голосом хрупкое существо. — Дать лимон?

— О, сделай, миленькая, ради бога сделай! О, как я тебя, дорогая, люблю!…

Она злобно оттолкнула его руки и ушла на кухню. Отпихиваясь от вешалки и стен, Павел ринулся за ней:

— Зоя!… Таня!

— Луэллой её звать, — подсказал Белоцерковский. — Луллочка!

— Где у вас кран?

Супруги впихнули Павла в ванную. Он наклонился над раковиной, Белоцерковский держал его обеими руками под желудок, приговаривая успокоительно:

— Страви, тебе легче будет.

Павлу действительно стало легче, он, содрогаясь, подумал: какая мерзость, явился к людям, вусмерть пьяный, с порога в ванную…

— …А ванную мы кафелем недавно сами обложили, — рассказывал Белоцерковский, как ни в чём не бывало. — Иди сюда. Вот книги отца, старина, золотой обрез, корешки. Собственно, мебель вся тоже его, только мелочишку подкупили. Он перед смертью сделал обмен квартир, всё заботился, где нам с Луллочкой жить…

Квартира была просторная, добротная, состояла из многих комнат с высокими лепными потолками. Окна выходили на главную улицу, за ними мигали и вертелись огни реклам. Все вещи были старые, добротные, ещё начала века: огромные, под потолок, книжные застеклённые шкафы, беккеровский рояль, кресла, диваны, пуфы.

— Просторно живёте, как боги, — одобрил Павел.

— Дом старый, ещё дореволюционный, потолки три девяносто. Я не могу пожаловаться, для двоих — вот так. За излишки, однако, платим.

— Вы только вдвоём?

— Да! Небось, в Москве такого чуда не видал?

— А почему детей нет?

— О, на черта они? Себе хомут на шею.

— Нет, это невероятно! — воскликнул Павел. — Прости, но рассуждаешь ты, как скот.

— Не стесняйся и не извиняйся, я ведь жду этого, сам набиваюсь, — весело сказал Белоцерковский.

— Циник!

— Ага, на том стою.

Вошла Луэлла, неся два стакана с чем-то мутным, с не растворившимся на дне сахаром. Это был выдавленный лимон, разбавленный водой. Павел с наслаждением выпил, глотал и с каждым глотком трезвел, трезвел…

— Ну, я пойду, — сказал Павел.

— Постой, оставайся ночевать, места полно. Чего ты там, в гостинице, не видел?

— Я хочу побыть один, — признался Павел.

— Не нравится у меня?

— Квартира у тебя прекрасная, всё нравится, но у меня потребность… подумать, кое-что записать, — придумал Павел.

— Запиши впечатления от меня, — с холодком сказал Белоцерковский. — Опубликуй. В негативном, конечно, плане, хотя можно и в позитивном, смотря какими фразами писать. Позитивный скорее пройдёт, получишь быстро гонорар, вместе пропьём, а? Что-нибудь такое: «Строитель коммунизма Виктор Белоцерковский».

— Не юродствуй, хватит! — зло сказал Павел и бросился вон.

Осмотревшись и сообразив, куда идти, он побрёл пешком — долго, медленно, чтобы успокоиться, выветрить спиртные пары.

Ввалился к себе в номер, бросил пальто и шапку на кровать, присел к столу и обхватил голову руками. Сколько ни вслушивался в себя, не мог обнаружить там ничего приятного: одна гнусь, словно вывалялся в невесть какой подлой помойной яме…

Подтянув стул, он сел, положил локти на подоконник. Задумавшись, посмотрел в окно на белые пустынные равнины.

Он проснулся среди ночи, обнаружив, что спит одетый. Ему показалось, что спал он долго, очень долго, что уже не та ночь, а следующая.

Часы на руке стояли. Это пустячное обстоятельство вызвало в Павле целую панику: раз часы остановились, значит, догадка верна, и он мог проспать до следующей ночи. Он включил свет и минут пять старательно, тупо, автоматически брился электробритвой, только потом спохватился, что по щетине мог бы определить, какие идут сутки, но не мог вспомнить, что именно он сбрил.

«Худо, — подумал он, поспешно умываясь, полный горечи и презрения к себе. — Какая гадость, пошлость, стыд… Напиваться, приводить себя в дикое состояние? Да неужто в жизни нет подлинных радостей?! Зачем мы пытаемся вызывать ложные подобия их какими-то допингами, снадобьями, как те дикари, жующие ядовитый корешок, чтоб озвереть? Да, напиваясь ради веселья, или для разрядки, или с горя, или от серости бытия, мы всего-навсего расписываемся в своём неумении жить подлинно. Расписываемся в своей бездарности!»