Анатолий Кузнецов - Огонь

— Правда, это так, — сказала Женя, не глядя ни на кого.

— Приходи завтра!

— Не знаю, как у меня сложится. Но буду ещё несколько дней.

— Прекрасно! Договорились в принципе. Дураки, не могли подождать, задняя комната уже свободна.

— Вот наконец спрошу специалиста, — сказал Павел. — Меня мучает давно один пустячный кулинарный вопрос. Чепуха, но никак не могу понять.

— Давай хоть сто вопросов!

— Почему в столовых такие котлеты?

— То есть… а как ты хотел?

— Подожди, я объясню! Приезжаешь в Улан-Удэ или в какой-нибудь посёлок, которого на карте нет, заходишь в столовую. Привет! Котлеты точно такие, цвет, вкус, подливка, как где-нибудь на Таганке в Москве. Ну, прямо, как домой попал!

— Технология общая.

— Это что, у вас в учебниках такая технология, что ли: чтоб брать продукт — и переводить? Нет, чёрт возьми, это же надо учиться, это же надо специально стараться, чтоб из хороших продуктов сделать такую дрянь! В чём ваш профессиональный секрет, скажи?

— У нас калькуляция, раскладка, — сказал Рябинин, добродушно улыбаясь. — Общий стандарт, точно всё отмерено, не беспокойся, без воровства.

— Ладно, калькуляции, раскладки, стандарты… Тогда скажи мне: как вы изловчаетесь гробить просто картошку?

— А ты что, фельетон будешь писать? Напиши!

— Нет, — сказал Павел, смеясь, — это я для себя хочу уяснить.

— Ах, чудак, чудак! — сказал Рябинин. — Приходи ко мне домой, я покажу тебе своё умение.

— Да я прочёл вашу стенгазету, видишь ли…

— Это я писал, — гордо сказал Рябинин.

— Ты?!

— Я! — Рябинин весело смеялся, этакий довольный, жирный, благодушный, почёсывая волосатые руки. — Конечно, не всё сам, с «Блокнота агитатора» содрал… А что ж ты думал: только вы одни строчите? Ну, ладно, так договорились, я тебя жду.

Он вскочил и убежал, потому что его давно уже звали из-за стойки; помахал рукой, улыбающийся, довольный, трясущий пузом.

— Ты что, в самом деле к нему пойдёшь? — спросила Женя.

— Всё очень странно… Вы все.

— Рябинин — явление, пойди, посмотри, как он живёт! Это, может, и серьёзнее домны… Строить домны до неба мы, в общем-то, умеем… Я тебе книгу правильно выбрала? Доволен?

— Да, да, хорошая, — рассеянно сказал Павел. — Я даже срисовал…

— Покажи.

Он достал записную книжку. Косо-криво — схема, упрощённая.

— А это что рядом? Домик для сравнения?

— Да, — сказал Павел, чувствуя себя как чертёжник несколько смущённо, — а этот прямоугольник слева — тридцатиэтажный дом.

Так валит толпа с футбольного матча в Лужниках. Все шли только к заводу, ни одна душа навстречу. Ледяной воздух, казалось, вибрировал от сплошного шороха и скрипа ног по снегу. Площадь перед входом была беспорядочно забита маленькими пузатыми автобусами, которые, сигналя, рассекали толпу, высаживали кучки приехавших из города и окрестных посёлков, вливающиеся в общий поток.

Автобусы только высаживали, трамвай только высаживал, ворота только ненасытно проглатывали.

Вокруг была мгла, туман опустился с ночи, скрывая горизонты, начисто скрыв завод, и даже крыша управления терялась в тумане.

Только из-за ворот, из мглы долетал приглушённый грохот, гул и свист — картина фантастическая, поскольку глаз видел только море людей, куда-то идущих из мглы во мглу.

В дороге Павел промёрз, у него забило дыхание тяжёлым холодным воздухом, а может, и от этой, такой невероятной картины, — ничего подобного он не видел прежде, он подумал, что, окажись на его месте гениальный режиссёр, как Эйзенштейн, Антониони, он бы это снял…

Был предпусковой день, 25 января. Накануне Павел уехал с таким пузатым автобусом: ему сказали, что это удобно, он вскочил, а потом в городе не знал, куда себя девать, досадуя и не понимая, зачем уехал, слонялся в одиночестве, осмотрел здешние новые «Черёмушки», театр, цирк.

Зато утром Павел уже знал, где ловить рабочий автобус, втиснулся, быстро доехал, хотя всю дорогу пришлось стоять, согнувшись, зато было весело, все шутили, парни прижимали девчонок, а старики толковали о расценках.

Павел сразу не пошёл в ворота, а, выбравшись из толпы, вбежал по лестнице управления, подёргал запертую дверь поста содействия стройке, подумал, что это даже к лучшему, что там никого нет, и направился наверх.

Он вошёл в партком в тот момент, когда там кипел великий спор.