Анатолий Кузнецов - Огонь

— А вон и сам он! — сказала Женя, указывая на кухню, которая вся была видна сквозь этажерки стоек.

— Рябинин! — заорал Павел сквозь стойку.

Тот узнал, расцвёл, подбежал с той стороны, протягивая руку.

— Ста-рик! Пашка! Глазам не верю! Какими судьбами? Да что это вы, с ума сошли, в очереди стоите? Идите в ту дверь! Хотя стоп… нет. Совещание как раз кончилось… Вот чёрт! Минут пятнадцать подождёте?

И вдруг Павел буквально затылком ощутил холодок людей, стоявших вокруг в очереди, они даже как будто отодвинулись от него,

— Брось ты, что ты!…— пробормотал он. — Мы здесь. Перестань!

Но Рябинину, наоборот, очень хотелось угодить, и он продолжал уговаривать, крича, что там чисто, и тихо, и надо ведь поговорить, и ах, как неудачно, что там сейчас полно.

— Стоп! — воскликнул Рябинин. — Я сейчас распоряжусь вам без очереди… Фрося, подайте вот этим двоим!

— Не надо! — зло остановил его Павел, не зная уже, куда и деваться. — Не надо, сказал!

Женя вмешалась и выручила:

— Миша, оставь! Ему, как человеку пишущему, надо знать, как люди живут, пусть постоит, как все.

— Ах ты, человек мой пишущий, — сияя, говорил Рябинин, — как же я рад тебя видеть! Ну, извини, извини… там приёмка как раз… Не надо, Фрося!… Я к вам ещё подойду!

Он бодро ушёл, а Павел, чувствуя, как у него горит лицо, не смел взглянуть на очередь, и Женя тоже не смотрела на него.

К счастью, черёд их скоро подошёл. Меню выбора не представляло: в нём было тринадцать названий, но большинство вычеркнуто. Из первых только «щи из кваш. кап. с/м». Была это мутная белёсая болтушка, в которой всё разварилось, но плавал небольшой, аккуратный квадратик мяса.

Парень, который стоял за Павлом, охотно объяснил, хотя его никто не спрашивал (вероятно, в расчёте на то, что «человек пишущий»):

— «С/м» — с мясом значит. Варят щи отдельно, мясо отдельно. Потом по кубику на тарелку, сверху заливают. А без кубика, то уже будет «б/м».

На второе были котлеты с синевато-сизым картофельным пюре. На третье — компот из сухофруктов. Правда, и стоило это совсем недорого.

Балансируя с подносами, Женя и Павел долго были озабочены поисками места, но им повезло: освободились два стула у стенки, они только немного подождали, пока уборщица собрала гору посуды.

Павел быстренько отнёс подносы, прихватил по паре алюминиевых, почему-то погнутых ложек и вилок. Походил между столами, поискал соль, потому что щи оказались совершенно несолёными. Посмотрел на часы — все процессы самообслуживания заняли всего каких-нибудь тридцать минут. Отлично!

— Так! — весело сказал он, принимаясь за щи. — Расскажи о себе. За все эти годы… Я почти ничего не знаю.

— А какое «почти» ты знаешь? — спросила она.

— Что ты разошлась с мужем, что-то там случилось… Живёшь одна. Настроение у тебя сложное…

— Прекрасная информация, — сказала она.

— Извини, — сказал он. — Я задаю вопрос не из одного любопытства… Мне это надо. Как тут живут? Чем тут живут? Если не хочешь, не надо, давай о другом…

— Нет, почему?… Живу я хорошо. Ни на что не жалуюсь.

— Ты очень изменилась, очень.

— В чём?

— Например, вокруг тебя стоят прочные стеклянные стенки, ты их поставила. Может, это только по первому впечатлению, но…

— Нет. Это точно. А мне так надо. Во всяком случае, спокойно.

— Погоди, спокойно — разве это надо?

— Очень надо, Паша, — осторожно, почти незаметно вздохнула она. — Очень.

— Потому ты живёшь одна, больше замуж не выходишь?

— Кому я нужна!

— Перестань. На недостаток успеха ты не можешь жаловаться. Не так?

— Господи, какой это успех! Какой? Нет, причина другая, проще. Женщин у нас больше, чем мужчин. Должны же оставаться какие-то женщины одни. До того дошло, в песенках по радио поют: «На десять девчонок по статистике девять ребят». Я десятая.

— Что-то не верю, — признался Павел. — Ты красивая. В форме, как говорят пижоны, очень в форме.

— Тряпки и косметика, все это умеют, много она мне стоит, эта «форма».

Тут только он, пристальнее вглядевшись, заметил на её шее поперечные морщины, которые искусно скрывало зеленоватое ископаемое ожерелье. Лицо её было свежо и молодо, но выдавали руки — сухонькие, жёлтые, в той обильной микроскопической сети морщинок, которую упорное смазывание кремами, кажется, только усугубляет. И когда он это увидел, в нём что-то дрогнуло. Стеклянная стенка вдруг стала мягкой.

— Ты красива, — упорно сказал он. — И не лги, одна ты не потому.

— Я по идейным соображениям, — сказала она, смеясь.