Юрий Бригадир - Мезенцефалон

В общем, вовремя полученное по ебалу оказывает необыкновенно мощное эволюционное воздействие. На большинство людей.

Но среди получивших по лицу мальчиков есть индивидуумы особой породы. Они не жаждут покорять рекорды и не пытаются стать умнее всех окружающих. Вместо этого они ЖДУТ. Просто ждут. Долго. Это тоже эволюция. Цель у таких мальчиков очень простая. Дождаться того момента, когда сильный станет слабым, связанным или смертельно больным. И вот тогда – насладиться ответным ударом сполна.

Вы все видели таких мальчиков. Они, как правило, все маленького роста, тщедушные, удивительно несимпатичные и никогда не смотрят в глаза, если вы встретите их просто на улице. Немного посоображав, я понял, что они боятся чужих глаз. Как боялись тогда – еще в детстве. Этот страх прямого взгляда живет в них до сих пор.

Это – крысы. Эволюционно устойчивая порода, носители несгибаемых генов, не ведающие усталости в одном, самом главном для них – в умении ждать. Иногда день, иногда год, иногда всю жизнь.

Есть такие рыбы в Африке. Там, как известно, с водой очень большие проблемы. Говоря откровенно, ее там зачастую просто нет. Вот идет русло два года назад высохшей реки. Там уже все до того безнадежно, что даже нет характерной потрескавшейся корки. Только невыносимо горячая пыль.

А рыба есть.

И ее там много.

Где же она, спросите вы? А вот там, под пылью. На глубине где-то с метр. Два года назад рыба забралась в ил, окружила себя слизистым пузырем и тихо-мирно заснула. Она может спать так, говорят, десятилетия. Пока не придет в это русло долгожданная вода.

А до того, закрыв глаза и практически остановив сердце, будет дремать свинцовым горячечным сном эта странная, беззащитная, невзрачная рыба. Она умеет ждать. Без всяких там томлений духа и размышлений о превратностях судьбы.

В этой пустыне никто не принимает эту рыбу всерьез. А ведь зря. Хищник. Свирепый беспощадный хищник.

И вот живут такие невзрачные мальчики с рыбьими зрачками.

Боящиеся прямого взгляда.

Но это – на улице. Там, где эта плесень не на службе и, соответственно, теряет свою силу.

На службе серо-голубые существа преображаются. У них появляется стать, уверенность и даже, как это ни удивительно, рост. Ну, выпрямляются они, что ли – не знаю. А может, у них каблуки такие. Умнее они от этого не становятся, но наглее – точно. И даже приобретают иллюзию смелости.

Когда вас в тесном грязном коридоре или специальной камере для буйных (есть такие в трезвяках) привяжут к батарее, отобьют чем-нибудь мякеньким почки (действительно мякеньким – валенками, например), или применят к вам знаменитую «ласточку» – вот тогда, чувствуя полную и бесповоротную безнаказанность, уроды в погонах будут с удовольствием смотреть вам в глаза. В них, в этих так и не выросших обиженных мальчиках, пробуждаются Бандерасы и Брюсы Уиллисы.

Я многое могу понять в этом мире. Довольно многое. Но понять смысл существования этих ублюдков – не могу. То есть мне понятно, что эта серо-голубая скотина передвигается, гадит, производит себе подобных и даже обладает членораздельной речью. Но зачем она это делает, понять мне не дано.

Ведь каждый гомо сапиенс на земле для чего-то нужен. Ну, каменщик – тюрьмы строить. Военный – убивать. Врач – как раз наоборот, спасать от смерти. Крестьянин – хлеб растить, пролетарий – этот хлеб жрать и попутно революции устраивать. И я это все понимаю очень даже хорошо. Во всем этом многообразии личностей я вижу калейдоскоп, который, хоть и не совершенен, но очень пестр и по-своему красив. Как луг, например. Невъебенный такой фитоценоз, выражаясь научным языком.

И вот на этом лугу появляется чужеродный объект. Типа мятой консервной банки, порванного гондона или исписанного хуями фортепьяно. Вообще говоря, фитоценозу, по большому счету, это по барабану. И не такие объекты исчезали бесследно в наших родных российских лугах. Хули там фортепьяно – железнодорожные составы испарялись, как в Бермудском треугольнике. Города целые.

Но все равно – свинство. Луг – это одно. А чужеродный объект на нем – совершенно другое. Пейзаж портит. Гармонию коверкает. И хочется дать в морду не вообще, в целом, а – конкретно, здесь и сейчас.

Вспоминается Октябрьский трезвяк Новосибирска. Это, вообще говоря, немного лучше, чем знаменитый гнусный вытрезвитель на улице Палласа. Академика, говорят, но в столь далеком году, что для нас это уже не имеет особого значения. Палла-совский трезвяк – клоака, понос цивилизации и отстойник социума в виде компании отчаянно наглых, трусливых, потных и жадных ментов.