Юрий Бригадир - Мезенцефалон

– А аппарат? – поинтересовался он.

– Аппарат сам сделаю, – сказал я и пошел на свалку сельхозтехники, которая имеется в каждой уважающей себя деревне.

Там, конечно, траки от тракторов меня не интересовали совершенно. Искал я трубку для змеевика. Тогда, в советское время, никто не думал, что цветной металл – это ценность. Все знали, что это мусор и не более. Потратив час, я нашел какие-то две длинные – судя по всему, латунные или медные – трубки, совершенно, кстати, новые, и покрашенные кирпичного цвета краской. Вернувшись на базу, я уже в кухне позаимствовал такой жестяной бак с кранчиком, литров на двадцать, для охладителя, шланг в сарае и флягу там же. В крышке фляги я просверлил отверстие, ввернул туда штуцер и пока запечатал. Полдня я гнул, стучал, крутил и заворачивал. Трубка из цветного металла была теперь классически свернута в спираль внутри бака и выходила снизу через отверстие бывшего кранчика. Шланг я насадил на верхний конец. В общем, все. Старая как мир конструкция. Примитивная и надежная.

Мешок (что, в общем, сильно, до хера даже) кормовых дрожжей у меня валялся с весны. Как говорится, на всякий случай. Сахар пришлось закупить в магазине и частично выгрести у дяди Саши из кухонного стола. Отмерив, сколько нужно, засыпали ингредиенты во флягу, залили водой и плотно закрыли крышку. Подготовительная часть, пролог, так сказать, был закончен. Флягу отнесли в баню и отправились каждый по своим делам.

Когда двое – люди терпеливые, то любое дело становится чрезвычайно серьезным. Поэтому никто из нас двоих не пытался вскрыть флягу раньше времени. Мы просто время от времени контролировали шипящий, пищащий и булькающий процесс чисто визуально, не прикасаясь и не меча икру. Ровно через неделю шипение, писк и бульканье прекратились.

Притащив с базы аппарат, я затеял в бане окончательную сборку. В общем, ничего теперь технически сложного не было. Флягу на печку, в штуцер – шланг, который в свою очередь уже намертво насажен на змеевик, а в жестяной бак – холодную воду.

Решили гнать ночью. Вернее – как стемнеет. Днем дров натаскали, банку трехлитровую отмыли для готового продукта, а вечером я к дяде Саше заявился на ночную смену для производства родимой, нетленной.

Пошел дождь. Я сидел на грубо сколоченной табуретке в бане перед печкой в трусах и курил. В маленькое окно равномерно стучали капли. Было жарко. А как еще должно быть ночью летом в натопленной бане? Правда, дверь я открыл настежь, но это мало помогало. Фляга на печке наконец нагрелась, и пар, насыщенный алкоголем, попер в змеевик. Первую каплю я получил через час. Потом капли застучали в банку часто, потом образовалась небольшая струйка. С дровами я переборщил, поэтому пришлось заниматься регулировкой температуры вслепую и как попало. Но из змеевика капало исправно. Прошло часа два или три, и банка почти наполнилась мутноватой жидкостью. Ну, скажем, литра два с половиной у нас теперь было.

Когда я вышел из бани с банкой, было уже хоть глаз коли, и теплый дождь облапил меня с головы до ног. Поставили мы с дядей Сашей банку в холодильник и разошлись до утра, приняв на грудь по рюмочке на предмет чисто попробовать.

К утру, как мы увидели, родимая отстоялась. Внизу самогонка была почти прозрачная, но сверху образовался слой сивушных масел толщиной в два пальца. Зеленоватого цвета. Отрава, одним словом.

Сивуху мы пытались слить, но она тут же опять размешалась с самогонкой так, что поймать ее стало невозможно. Плюнув на это дело, мы с утра нарезали всяких овощей на закуску и начали бухать. Вообще, была разумная мысль профильтровать. Через уголь активированный, например. Но было лень. Лето. Делать нечего. И сильная на алкоголь, господа, жажда. Рюмка за рюмкой. Выпили мы где-то половину и, заглянув внутрь себя, я понял, что пьян – безусловно, но как-то странно. Уже на следующий день, когда я по-нашему, по-научному пытался анализировать, я понял, что просто тупо отравился – и все. Но тогда, в разгар выпивона мне просто казалось, что мир несколько перекосился. Вместе с моими мозгами. Забегая вперед, хочу сказать, что такую самогонку пить вообще нельзя, если вам дорого здоровье. Но мне оно было тогда не дорого, как, впрочем, и сейчас, и как, впрочем, большинству людей во все времена. Уж так мы все устроены. Не жалеем себя. Да. Причем как-то странно не жалеем. Выборочно. Избирательно. Жрать что попало – жрем, потом бегаем по врачам и их же обвиняем. Вообще клянем всю, понимаешь, медицину. Типа – неправильная она. Копим болезни, переводим все, какие есть, в самую злоебучую хроническую форму – и всё одно ведем убойный, несовместимый с жизнью образ существования. Так было – так, вероятно, и будет всегда.