Илья Штемлер - Сезон дождей

– Зато Григорий Ильич – хороший специалист, – вдруг проговорила она. – Григорий Ильич не даст вам пропасть.

Евсей Наумович исподлобья взглянул на девушку. Широкое добродушное лицо словно кнопкой помечала темная ямочка на одной щеке, и эта асимметричность придавала ей трогательную беспомощность. Еще старомодный жилет болотного цвета с вислыми накладными карманами. Вообще-то она выглядела привлекательно, только вот ноги, тоненькие словно макаронины, хотя бы брюки натянула.

– А я ни в чем не виноват, – примирительно пробормотал Евсей Наумович.

– Был бы человек, а статья найдется, – оживилась помощница. – Всякого наслушалась, с тех пор как здесь работаю.

– Давно вы работаете у Зуся?

– Два года. Я учусь на заочном юрфаке, а здесь подрабатываю.

Очевидно решив, что смягчила неловкость за опоздание шефа, девушка уткнулась в бумаги.

А Евсей Наумович перевел взгляд на серо-белые гардины, напоминающие паруса в безветрие. «Как же меня угораздило сюда попасть, – думалось Евсею Наумовичу, – какая у меня неуклюжая судьба! Почему все складывается так нелепо? Постепенно я втягиваюсь в жизненное пространство, для которого я чужой человек, другой группы крови. Встречая старых знакомых, ощущаю их снисходительное общение, их натуженное внимание к моей судьбе, их торопливое ретирование, после чего чувствую вину, одиночество и ненужность. Я, который шел когда-то по жизни окруженным вниманием, особым любопытством ко всему, что связывалось с моим именем. А ведь я остался тем же, кем и был – доброжелательным, участливым к судьбам друзей и знакомым. Готовым по возможности помочь, понять, шагнуть навстречу. Или моя репутация стала поднадоедать людям. Возможно – в собственное мое утешение, – моя репутация укоряет их в их неспособности к поступкам?! Или им кажется, что все, исходящее от меня, – ложь, неискренность и хитрость? Может быть они правы, мне только кажется, что я готов к самопожертвованию, а по сути это не подающееся осмыслению желание самоутверждения, неутоленное тщеславие, хитрость, распознанная их проницательным взглядом. Пора честно и безжалостно определить свое место. Определить и успокоиться. И некуда рыпаться!

Не-ку-да! Все счастливые люди живут в границах именно той жизни, в которой раз и навсегда трезво оценили свои возможности. Несчастья начинаются тогда, когда ты с упрямством неофита претендуешь не на свое место. И когда, заняв его путем страданий, унижений и подлостей, вдруг начинаешь понимать всю глупость и ненужность своих усилий. Когда в итоге своих достижений тешишь лишь самого себя. А в глазах тех, ради мнения которых так выкладывался, видишь лишь пустоту и затаенное презрение. И когда, казалось, все это понял, успокоился и нашел тихую заводь, когда оказался в полной свободе от посторонних мнений, когда есть и материальная независимость – этот самый важный фактор душевного спокойствия, – вдруг, как гром среди ясного неба, рушится на тебя история с каким-то мертвым младенцем. В твою жизнь врываются новые, унизительные и тягостные проблемы. И ворвавшись, отнимают всего тебя, отнимают даже твои сны – главное достояние и развлечение, чем тешился в последние годы».

Нет, сны он легко не отдаст. Физиология считает сны не зависящими от воли человека. Чепуха! Зависят. Во всяком случае, у него, Евсея Наумовича, зависят. Как себя настроить… К сожалению, в последнее время привычный уклад нарушился. Редко когда удавалось лечь спать не позднее десяти вечера. Особенно с появлением в его жизни Лизы. Вот и вчера. Они вернулись из театра в начале двенадцатого ночи. После спектакля Лиза сказала, что ей не хочется ехать к Евсею Наумовичу. На что Евсей Наумович состроил обиженную мину и ответил:

– Как знаешь. Но придется поторопиться, я могу не успеть на метро, если пойду провожать тебя.

Лиза засмеялась непривычным коротким и мелким смешком:

– Ладно, не будем усложнять. Поехали к тебе.

Ее поведение скрывало упрек. И Евсей Наумович догадывался о причине. В антракте многие с усмешкой поглядывали на него с Лизой, так ему казалось. Поначалу это смущало Евсея Наумовича. Он клял себя за то, что вышел в фойе. «Не могла оставить дома свой идиотский талисман», – бухтел про себя Евсей Наумович, искоса поглядывая на пластмассовую заколку, зарытую в соломенную копну волос. Евсей Наумович хитрил, придерживал шаг, отделялся от Лизы и проявлял повышенное внимание к фотографиям актеров. Лиза останавливалась, терпеливо поджидала, когда Евсей Наумович удовлетворит любопытство. Потом догадалась, лицо ее заострилось, глаза сузились. «Трус я, трус, – казнился Евсей Наумович. – А собственно, кто эти люди, чтобы меня укорять? Чем они достойней нас?» – Былая дерзость молодости распалила его. Он взял Лизу под руку, приник боком к ней, одетой в элегантный замшевый костюм, и принялся что-то нашептывать в маленькое бледное ушко, помеченное сердоликовым овалом сережки. Лиза с усмешкой приняла игру. Приблизив льняную голову к седому виску Евсея Наумовича, она всем своим обликом выражала благочестие и внимание.