Генри Миллер - Нексус

Все шло как по маслу. Жизнь была не хуже, чем в первые дни в нашем японском любовном гнездышке. Если я выходил на прогулку, то даже засохшие деревья вдохновляли меня; если навещал Реба в его магазине, то возвращался домой, полный новых идей, а также рубашек, галстуков, перчаток и носовых платков. При встречах с квартирной хозяйкой мне не приходилось теперь волноваться из-за задержанной квартплаты. Деньги текли к нам рекой, и, захоти мы получить кредит, отказа бы не последовало. Даже еврейские праздники проходили теперь не без приятности, мы отмечали их то в одном, то в другом доме. Стояла поздняя осень, но в этот раз я не переживал ее так тяжело, как обычно. Для полного счастья мне не хватало разве что велосипеда.

Я взял еще несколько уроков вождения и теперь мог сдать экзамен на права в любое время. Получив права, я смогу возить Мону на прогулки, как советовал Реб. За это время я успел познакомиться с неграми-квартиросъемщиками. Как и обещал Реб, все они оказались прекрасными людьми. В день сбора квартплаты мы всегда возвращались домой под хмельком и в приятном возбуждении. Один из жильцов, работник таможни, разрешил мне пользоваться его библиотекой — уникальным собранием эротической литературы. Все книги он выкрал на службе в порту. Столько непристойных книг, столько похабных фотографий я не видел за всю свою жизнь. Сколько же подобных запретных плодов таит Библиотека Ватикана, постоянно изымающая подобные изделия, подумал я.

Иногда мы ходили в театр, обычно на переводные пьесы — Георга Кайзера, Эрнста Толлера, Ведекинда, Верфеля, Зудермана, Чехова, Андреева… Заставил говорить о себе ирландский театр. Ирландцы привезли к нам «Юнону и павлина» и «Плуг и звезды». Шон О'Кейси — великий драматург. После Ибсена такого не было.

Солнечные дни я проводил в парке «Форт-Грин» за книгами — «Праздные дни в Патагонии», «Бедро, Брюшко и Челюсть» или «Трагическое ощущение жизни людей и народов» (Унамуно). Если хотелось послушать пластинку, которой у нас не было, я мог позаимствовать ее из фонотеки Реба или квартирной хозяйки. Когда все надоедало, мы с Моной играли в шахматы. Она не была сильным игроком, но и я тоже не блистал. Еще занятнее было разбирать партии из шахматных пособий, особенно полюбился мне учебник Пола Морфи. Или читать книги об эволюции шахматной игры или об интересе, проявляемом к ней где-нибудь в Исландии или Малайе.

Даже мысль о предстоящем визите к родным на праздник Благодарения не угнетала меня. Ведь теперь я имел полное право сказать им, что получил заказ на книгу, и это только наполовину было бы ложью. И мне за нее заплатят. Это им понравится! Теперь в моей душе зарождались только добрые мысли. Все то хорошее, что случилось со мной прежде, поднялось на поверхность. Хотелось сесть за стол и написать благодарственные письма такому-то и такой-то за то добро, что они мне сделали. А почему бы и нет? Хотелось выразить свою признательность также и некоторым местам, подарившим мне блаженные минуты. Я настолько впал в слабоумие, что специально поехал в «Мэдисон-Сквер-Гарден» и принес слова благодарности стенам, за которыми пережил восхитительные мгновения в прошлом, где видел игры «Баффало Буллс» [85], а также борца Джима Лондоса, «маленького Геракла», швырнувшего через голову гиганта поляка, шестидневные соревнования велосипедистов и другие невероятные подвиги мужества, при которых мне посчастливилось присутствовать.

Неудивительно, что, пребывая в таком радужном настроении — душа нараспашку, — я, встречаясь с миссис Сколски, подолгу говорил с ней, а она только восхищенно взирала на меня огромными круглыми глазами. Я мог простоять с ней полчаса или даже три четверти часа, выплеснув на нее за это время множество названий книг, заморских улиц, домашних голубей, буксиров, рассказать свои сны и много чего другого; я выбалтывал все, что приходило мне в голову, за словом в карман не лез, и все потому, что был счастлив, раскован, беззаботен и абсолютно здоров. Я всегда вел себя безукоризненно, хотя знал — и она знала, — что на самом деле должен привлечь ее к себе, расцеловать, приласкать, заставить почувствовать себя женщиной, а не квартирной хозяйкой. «Да», — говорили ее груди. «Да», — мягкий, теплый живот. «Да». Всегда да. И скажи я ей: «А ну-ка подними юбку и покажи, что у тебя там есть», — не сомневаюсь, она послушалась бы меня. Но у меня хватало ума не делать таких глупостей. Меня устраивало мое положение — вежливого, разговорчивого, весьма необычного (для гоя) жильца. И даже выйди она ко мне абсолютно голой, с блюдом картофеля под густым соусом, я и тогда бы пальцем ее не тронул.