Елена Колина - Профессорская дочка

А как я могу решить? Обидеть Фридку легко, и обидеть Надьку тоже легко. Все мои знакомые русские неодобрительно говорят: «Это у тебя что, магенда-авид?» Как будто я предательница своего народа. Все мои знакомые евреи неодобрительно говорят: «Это у тебя что, кре-ест?» Как будто я предательница своего народа. А я не предательница, поэтому у меня на шее висят крест и магендавид. Крестик, потому что меня крестили и я дочь своего народа. А магендавид – потому что я дочь другого своего народа.

Вообще-то это очень интимный вопрос, что мне носить, но если ему интересно…

Вадим сказал, что ему очень интересно.

– Я – неудачная половинка, я никто, – пригорюнилась я. На самом деле я не считаю, что я неудачная половинка и никто. Я, наоборот, считаю, что я все вместе, жаль только, что я не могу быть еще буддистом. Просто иногда мне хочется, чтобы меня пожалели.

– Так будьте кем-то одним, – посоветовал Вадим. Ха, кем? Попробовал бы сам на моем месте всем угодить!

– Русские считают меня еврейкой, и их можно понять, – а кто же я, Мария Суворова-Гинзбург? С черными кудрявыми волосами и носом? Некоторые злые русские в трамваях называют меня жидовкой и предлагают уехать в свой Израиль прямо на трамвае.

– Обидно? – сочувственно спросил Вадим.

– Ну… иногда хочется ка-ак дать, а иногда хочется заплакать, а иногда показать язык – это от настроения зависит. А вообще-то я не обижаюсь. У меня тоже так бывает, когда я от беспомощности на кого-то злюсь, а человек совсем ни в чем не виноват…

– Нет, ну все-таки… – настаивал Вадим. – Вы сами кем себя считаете? Еврейкой? Русской?

– Я? Да.

– Маша, что «да»?

– Да, считаю.

– Маша!

Ну что – Маша?! Я наполовину еврейка. Но я не могу уехать в свой Израиль на трамвае, потому что Израиль не мой – по еврейским законам в Израиле меня будут считать русской, они же определяют национальность по матери.

Как это все-таки умно! И почему другие народы до этого не додумались? Однажды я переводила статью, в которой утверждалось, что около трети мужчин растят не своих биологических детей. Но с другой стороны, какая разница, они же их любят. Думаю, с этими биологическими детьми вообще все не так просто – возьмем для примера меня и Димочку.

Так вот, получается, для евреев я – русская. Но я и правда русская!

Я наполовину русская. Папа говорит, что он никогда не уедет, что бы ни случилось… Он вообще-то никогда не говорит ничего пафосного, ничего о своих заслугах, вроде «мы, ученые», никогда. Только однажды, когда один из «недостойных меня» предложил ему сначала жениться на мне, а потом всем вместе уехать в Америку, папа сказал: «Мужчина никогда не бросает родину в беде». Еще сказал: «Я русский ученый». У него получилось «гусский» – он картавил и еще несколько букв не выговаривал.

А на идише он знал всего одно слово – «мишугинер». Папа меня называет «мишугинер», это такой придурок… Папа говорит, евреи принадлежат русской культуре еще больше, чем сами русские. Я тоже принадлежу. Бродскому принадлежу, Пастернаку принадлежу, Мандельштаму…

– Так что я не могу обидеть Надьку и Фридку тоже. Я дочь Надькиного еврейского народа и дочь Фридкиного русского народа.

Вадим пожал плечами.

– А что, неправильно?

Вадим еще раз пожал плечами, сказал, что он об этом никогда не думал. Сказал, что мы с папой из прошлого века. И наш век, в котором эти вопросы кого-нибудь интересовали, закончился, а я и не заметила. И что лично у него, Вадима, в этом веке совершенно другие заботы, гораздо более конкретные, нежели «родина в беде» или «принадлежность к русской культуре». А по-моему, это в любом веке важные вопросы, разве нет?

Вечером были Вадим и Татьяна.

– Ну как вы тут? А я сумку купила, – сказала Татьяна, вплывая на кухню, и бухнула сумку на стол.

Сумка – большая, черная, с двумя ручками. Татьяна – яркая, шумная, с влажными губами.

Еще у нее уплывающие глаза и пышная грудь. В любой одежде, даже в свитере, Татьяна проделывает дырку, чтобы получилось декольте.

Если грудь в комнате, то все остальное мгновенно тоже становится ярким, шумным, с влажными губами и уплывающими глазами. Вот и Вадим тоже – впервые за все время, что он провел у меня на кухне, он… ну, в общем, я еще раз поняла, что красота – это страшная сила.

Татьяна – объект нереализованных мужских желаний. Малознакомые люди бросаются к ней и с разбегу хватают ее за грудь. Эти люди не виноваты, они просто не владеют собой, как будто им случайно встретилась Мерилин Монро и тут уже не до приличий, а надо хватать.