Все элементы — простые, величественные и суровые — собраны здесь под небом и солнцем заволжских степей. Благоухают розы, едкий пот заключенных витает, то есть идет не струей, а как пар из чашки, клубами, и не в одну сторону, а как придется. Мы подвержены древнему наказанию, как тьмы и тьмы осужденных всех времен и народов, мы лишены свободы и плотски унижены. Некоторые из нас могут быть убиты, если возникнет необходимость, если прикажут… Вот Руслан-чеченец подрагивает слева от меня, у него дергается угол рта. Он видел убийства, он рассмотрел их вблизи, как тогда с забора. Это Кир, это Камбиз, это времена Дария и Ксеркса, Ашшурбанипала. Разве не похож был покойный Хаттаб на военачальника с ассирийской стелы, держащего в руках отрубленные головы врагов? Похож, не то слово — вылитый, точный.
Не копия, но оригинал.
Я царь земных царей
И вождь Ассаргадон
Владыки и вожди
Вам говорю я горе
Когда я принял власть
На нас восстал Сидон
Сидон я ниспроверг
И камни бросил в море
…Я узнал их чистые лохмотья, этих ребят, их обезжиренные лица, носы, затылки, прыщи и шеи. Все мы совершили библейские преступления…
* * *
Вечер проходит замедленно. Сидим, передаем друг другу чашки с чаем. Сразу две, потому что нас много. Потом даже третью пускаем в ход. Не чефир, чтоб не загнать сердце (чая у нас, впрочем, достаточно), но «купец», то есть достаточно крепкий такой раствор. Конфеты и даже сухая вобла на клеенке стола. В углу Антон, Али-Паша рядом, Юрка, Мишка, Витя Галецкий. Рядом что-то ест Барс, он только что встал, он же ночной дежурный. Никаких наказов, никаких упоминаний о моем освобождении, разговор как всегда, но такая тайная вечеря. И из ящиков музыкальной установки наше модное «Не пожелаю и врагу пятнадцать строгого режима…»
* * *
Ночью, встав отлить, поражен звуками спалки. Стоны, хрипы, всхлипы, тихие крики какие-то. Прохожу через дверь спалки (со стеклом), и в коридоре за столом сидит Барс, читает. Он даже не подымает головы, только глазами мелькнул. А может, ему не нужны и глаза. За столько лет ночных дежурств он воспринимает каждого из нас на звук, у каждого есть его звуковой портрет, манера открывать и закрывать две двери: одну из спалки в коридор, другую в туалет… В туалете журчит вода, словно на том свете качается в углу фигура осужденного… Отлив, споласкиваю руки, пью воду из струи. Иду обратно. Барс, дежурный ночи, все так же сидит, из-за его спины в открытую дверь дует ветром и слышен шум дождя. «Дождь?» — спрашиваю я, не замедляя шагов. «Дождь», — отвечает он. Я ложусь в свою койку, металлический гамак на самом деле, до такой степени растянута ее пружинная сетка, чуть не достает до полу. Рядом, накрытый серым одеялом с головой, молчаливо лежит Варавкин.
Утром, как каждый понедельник, выносим матрасы и тумбочки в локалку. Я не знаю, выносить ли мне мое добро, но делаю все как всегда. Матрас, тумбочки и баул.
— А ты что, не освобождаешься? — спрашивает похожий на хомячка молодой зэк, музыкант из девятого.
— Не уверен, — отвечаю я.
Зарядка… Все тот же голос неизвестного осужденного, заезженный, понять ничего невозможно. Смысл не важен, важна традиция. Старательно приседаю, наклоны вбок, ноги шире плеч, бег на месте… В столовую: каша, вареная килька, чай. Пью чай с хлебом. На кильку смотреть невозможно, горячая и распаренная, она еще и воняет кислым мокрым бельем.
Развод на промзону… «Прощание славянки»… Трубы, опутавшие тела осужденных музыкантов 13-го отряда. Солнце, ориентируясь на трубы, появилось и давай отражаться во все стороны.
— Ну что, уйдешь сегодня? — спрашивает Вася Оглы и, сориентировавшись с моей физиономией, добавляет: — Как думаешь?
— Скорее да, чем нет.
Вася смотрит на меня снисходительным взглядом цыгана, обнаружившего качество в человеке, не принадлежащем к избранному племени ромале, «ромейцев», «румейцев», так называли себя, кстати, византийцы, а их так называли крестоносцы.
Появляется Антон.
— Эдуард, иди с Сафаром, он тебя в баню отведет. Помоешься там спокойно один. Мы договорились с завхозом бани.
Али-Паша, сопя, большим слоном идет рядом по Via Dolorosa . На посту №4 козел спрашивает:
— Куда идете?
— Мыться веду его. Освобождается он.
— Базара нет! — говорит козел.
Сафар вводит меня в баню. Там никого. Два добрых пацана, готовых на тебя хоть всю воду извести, раз завхоз повелел.
Читать дальше