— На кой мне все это показывали? — спросил я Антона, когда мы шли в отряд. — Что, Хозяин меня за малоумного держит?
— А что, разве плохую столовку сделали? — спросил Антон.
— Но еда ведь безвитаминная, без жиров, чего ж у всех щеки ввалились, если так хорошо.
— Хозяин думает: а вдруг ты идиот и, выйдя на волю, напишешь, как здесь хорошо об осужденных пекутся. На всякий случай. Ну не напишешь, так и не надо. Что он потерял? Ничего.
Мы вошли в отряд и разошлись.
— Тебе бы нужно приготовиться к освобождению, Эдуард. Вещи на складе получить. Погладить там что, выбрать, что надеть, — сказал Юрка.
— Ты же знаешь, Юра, прокурор Шип написал протест, — отвечал я нехотя. — Глупо я буду выглядеть, Юра, если начищенный сяду ждать, а в понедельник меня не отпустят. Пойду уж, если отпустят, в чем выпустят, в том и пойду. Да хоть в лагерных шмотках.
— Тебе же, Эдуард, Хозяин дал понять, что протест Шипа областная прокуратура не поддержит, даже если он его подаст. А это значит, что пойдешь ты в понедельник к своим партийцам. И что ты выйдешь как пугало с огорода, там же тебя журналисты будут ждать. Давай иди с Антоном на склад, получай свои вещи, посмотрим, что у тебя там, а если нужно, обменяешься с кем-то.
То же самое сказал и Антон. В пятницу мы пошли на склад. Он помещался в деревянной избушке сразу за баней. Там заведовал мордатый рыжий молодой зэчара — какой-то дружбан Антона. Они позубоскалили некоторое время, посмеялись, и мордатый, пройдя по известным только ему лабиринтам деревянной избушки, извлек довольно точно мою запыленную синюю сумку. В 1980-м я увез эту сумку из дома мультимиллионера Питера Спрэга в Нью-Йорке. Она прожила со мной 14 лет в Париже, с нею я ездил на войны, отсидела она в трех тюрьмах, и вот теперь мне с нею судьбою было дано выходить из колонии. Я давно, еще до посадки в тюрьму решил, что сумка эта приносит мне счастье. Я отдал рыжему зэчаре квитанцию, взял сумку, и мы пошли с Антоном по Via Dolorosa домой, в отряд. Там к нам присоединился Карлаш, и мы прошли в завхозовскую, где я стал выдергивать свои вещи одну за другой и демонстрировать моим товарищам.
Их внимание остановилось лишь на рубашке белой и пиджаке черном, точнее сером, в мелкую косую линию. Этот пиджак был у меня в сумке в момент моего ареста, брюки затерялись в хаосе обыска в алтайских горах, а пиджак участвовал в судебном процессе все десять месяцев. В нем я выслушал требование прокурора дать мне четырнадцать лет строгого режима, в нем я выслушал приговор. И вот теперь, кажется, пойду в нем через дверь на волю. Серые джинсы также прошли через процесс. Других все равно не было.
И Юрка, и Антон явно наслаждались участием в организации моего освобождения. Если сам не выходишь еще, то хотя бы вот поучаствуешь таким образом. Антон принес щетку и тщательно, с водой почистил на мне пиджак. Затем они заставили меня надеть попеременно то черную, то белую рубашку. От идеи надеть белую я быстро отказался. Вид у меня, лицо загорелое до степени сапога, истощенное лагерным аскетизмом, никак не вязалось с нежной белой рубашкой, потому выглядел я как фермер-колхозник, принарядившийся в праздничный день.
— Одень белую, Эдуард, — попытался настоять Антон. — Черная облезлая какая-то.
— Какая есть, Антон, я же из лагеря выхожу, не из ресторана.
— Надо выглядеть прилично, Эдуард, — сказал Юрка. — Ты же известный писатель.
— Тут нет писателей, — заявил я несколько, впрочем, демагогически, — здесь есть осужденные.
— После вечерней поверки погладишь пиджак и рубашки, Эдуард. Обе. — Этим Антон поставил точку в наших пререканиях. В конце концов, он был завхоз, а мы с Юркой так себе, я даже и не активист. — А сейчас постирайте рубашки.
После вечерней поверки Антон обязал Ляпу дать мне новый особый какой-то утюг, в него заливалась вода, и у него было два режима работы: паровой и еще один, когда из носка утюга брызгала вода. Утюг этот берегли, и использовали его только активисты. Иногда к Антону приходили эспэдэшники — козлы — и просили этот утюг, им нужно было поддерживать стрелки на брюках, потому им нужен был пар. Видя, как я мучаюсь с тряпкой над пиджаком, Юрка отобрал у меня утюг и закончил процесс глажки, отпарив рукава и спину пиджака. Потом он принес самую лучшую железную вешалку из комнаты завхоза, и мы водрузили на нее пиджак. Наши зэки с любопытством наблюдали за процессом. Далее я вышел в локалку и принес оттуда подсохшие рубашки, и белую, и черную, мы с Юркой выстирали их ранее. И мы выгладили рубашки.
Читать дальше