Майк Телвелл - Корни травы

Айван получил несколько одобрительно-приветственных взглядов, несколько кивков и бормотаний благорасположения, и таким образом стал своим. Они обнесли по кругу священный чалис, трубку кучи, и расселись возле костра на драных сиденьях от старых автомобилей.

При свете костра Айван узнавал знакомые лица и, пока легкий разговор перелетал с места на место, вспоминал их имена. Парней было человек десять, все его возраста. Никто, за исключением Черного Лероя, которого звали так, чтобы отличить от Индуса Лероя с ранчо Додж-Сити, не откликался на имя, полученное при рождении. Все носили крутые клички в два слога, лучший товар пресс-агентов Голливуда — звучные имена, которые следовало произносить с устрашающей интонацией: Кагни, Бендикс, Богарт, Видмарк. В том случае, если носитель имени был достаточно плохой, но его собственная фамилия была слишком обыденной и ей недоставало поэтической и драматической угрозы, для усиления звучания использовалось полное имя: Эдвард Джи Робинсон, Сидней Гринстрит и Питер Лорре. Для Айвана это был головокружительный опыт: при свете костра на краю сточной канавы — прогулка с королями…

Ребята отождествляли себя с актерами, а не с киногероями, созданиями эфемерными и мимолетными. В этом и заключался талант актеров — сделать своих персонажей достаточно плохими, и эта их особенность переходила из фильма в фильм, так что споры велись порой вокруг того, кто хуже: Богарт или Видмарк. Как-то двух деревенских парней, взявших себе имена Джесси Джеймс и Генерал Кастер, подняли на смех: они не уловили тонкой грани между реальным и воображаемым. Их выбор вызвал столько презрения и насмешек, что пришлось вскоре отказаться от «имен этих мертвецов».

Вот здесь и началось подлинное образование Айвана. Подростки располагались возле костра и задумчиво беседовали, подпуская в разговор небрежную крутизну и обороты, присущие настоящим мачо. Их стиль был агрессивным, юмор циничным, бравада нескончаемой. С внезапной проворностью выхватывали они свои окапи, вездесущие дешевые немецкие складные ножи, известные в прессе как ножи-рачеты, оружие свободного человека в районе сточных канав и трущоб. Закон чести требовал того, чтобы любой жест вызова, малейшая нота неуважения были встречены подобающим образом. Но если ты мог мгновенно выхватить зловещее кривое лезвие и блеснуть им со стильной грацией ковбоя, крутящего на пальце шестизарядный кольт, этого было вполне достаточно и никаких реальных ран не требовалось, их могли скорее расценить как знак неотесанности. Так продолжалось до тех пор, пока не был зарезан головокружительно быстрый Петер Лорре. Это сделал укороченным мачете один мастер, неуклюжий деревенский парень, который называл себя Уильям Бендикс и так и не понял разницу между изящным стилем и брутальной силой — между искусством и убийством.

Все это очень возбуждало Айвана. Но в ту первую ночь он сильно нервничал. Гнев пастора Рамсая тяготил его, как огромный черный стервятник, усевшийся на плечи. В каждом звуке, доносившемся из темноты, ему мерещился отряд полиции, готовый на них наброситься. Это была одна из тех «банд беззаконной молодежи и вершителей зла», которые всегда осуждал пастор. Слушая, как они хвастаются тем, что они сделали, делают и будут делать, Айван пришел к выводу, что в целом пастор был прав.

Поэтому, когда Видмарк поднялся, объявил всем, что у него срочное дело, и, погладив свой пах, пояснил суть этого дела, Айван улучил момент.

—Бвай, у меня тоже есть важное дело, понимаешь? — протянул он.

—Хорошо, вы двое проведете нашего брата по дороге, — скомандовал Богарт, — он первый раз с нами и не знает местности.

Оказавшись в безопасности своей комнаты в тени Молитвенного дома, Айван понял всю глупость своих страхов, сразу же затосковал по возбужденной атмосфере ранчо и пожалел о том, что не сидит вместе со всеми у костра. Одно он знал: прежде чем идти туда снова, ему необходимо купить хороший окапи, красивый на вид и устрашающий, быть может, с инкрустированной рукояткой, как у револьвера, и с поблескивающим голубым лезвием.

Мир Айвана невероятно расширился. Теперь было место, куда он мог приходить между двумя киносеансами. Поздно вечером он тихонько удирал из Молитвенного дома, зная, что на ранчо есть приятели, с которыми можно прогуляться, сходить на танцы, побродить по улицам, оценить гуляющих налегке и быстрых на язык проворных молодых девушек с жадными глазами. Он изучал политическую географию городка лачуг, территорий ранчо, расположенных возле поворота бетонного шоссе у сточной канавы.