Майк Телвелл - Корни травы

Серебристые струи танцевали за аккуратной оградой, и от их брызг в солнечном свете возникали крохотные радуги. В горле у Айвана совсем пересохло. Солнце нещадно палило, асфальт плавился и прилипал к обуви. Жаркие линии поблескивали на его поверхности, как будто в каждой вмятине была маленькая лужица воды.

Дома здесь были большие и изящные. Они возвышались за просторными газонами с миниатюрными фруктовыми деревьями, цветущим кустарником и клумбами. С дороги невозможно было заглянуть в эти дома, их частную жизнь скрывали изгороди и ограды. Железные ворота с украшениями были заперты, на многих висели таблички, предупреждающие о злых собаках. Таблички не обманывали: стоило только подойти к воротам поближе, как огромные откормленные псы, раболепствуя перед хозяевами, оскалив зубы, с лаем бросались к воротам.

Айван услышал из-за ограды голос. Мальчик его возраста поливал газон из шланга, напевая блюз и пританцовывая. Он праздно покручивал шлангом, созидая в воздухе сверкающие водяные дуги.

—Эй, братец.

Мальчик перестал танцевать. Он бросил взгляд сначала на дом, потом на ограду.

—Что такое?

—Прошу у тебя воды попить, можно?

—Бвай… — Мальчик бросил взгляд на дом. — Женщина там очень несчастная и злая, понимаешь.

—Я умру сейчас от жажды, ман. Мальчик все не решался.

—Ну ладно. — Он просунул шланг сквозь решетку ограды. Вода была теплой и пахла резиной, но тем не менее это была вода.

—Одна любовь, парень… Как, по-твоему, я могу взять манго?

—Ты хочешь, чтобы я работу из-за тебя потерял, да? Я дал тебе воды, теперь ты хочешь манго. — Мальчик покачал головой.

—Бвай, я не ел со вчерашнего дня. Видишь, манго на земле лежит, ман. Никто не заметит.

—Лерой, Лерой! С кем это ты там разговариваешь, а?

Мальчик отскочил словно ужаленный. Голос был раздраженный, с подозрительными интонациями или, как только что сказал мальчик, «несчастный и злой».

—Ни с кем, мэм, — невинно пропел мальчик: — Ни с кем не разговариваю, мисс Лиллиан, ни с кем не разговариваю, мэм.

—Старая сука! — процедил он сквозь зубы: — Ну погоди. — Продолжая поливать из шланга, он встал так, что дерево манго заслонило его. — Хожу-брожу, газончик поливаю, — напевал он, побрызгивая на солнце. — Поливаю ваш газончик. — Не обращая внимания на упавший фрукт, он сорвал с дерева два самых больших и спелых и перебросил через ограду.

—Ау, ман, ты бросил — я поймал, — прошептал Айван, схватив манго.

—Все в порядке, — усмехнулся мальчик. — Я уже говорил ей, что не могу есть манго, у меня от них понос.

—Спасибо, братец.

—Я поливаю ваш газончик, мисс Лиллиан, — радостно запел мальчик, созидая в небе радуги.

Айван сильно устал, но это была не просто усталость: что-то произошло внутри него. Он чувствовал, как в нем что-то сморщилось, как сжалось, закрылось, запечаталось то, что всегда было его неотъемлемой частью. Какое-то чувство проникло в него и наполнило тяжестью. Ему не нравилось то место, где он сейчас находился. Улицы шли одна за другой, и по обеим их сторонам стояли ограды или стены, куда ходить запрещалось. Попадались ворота с остриями пик, запертые на замок; стояли молчаливые стражи, выразительно враждебные и неприступные. В один из таких дней он стал бояться и ненавидеть собак. Они бросались к железным воротам с непостижимой для него яростью. Зачем люди живут рядом с такими жестокими зверями? Кто-то открывал ворота или подозрительно выглядывал из-за железных решеток, которые были везде, на каждом окне.

— Что тебе надо? — Это был ответ на его вежливое и дружелюбное: «Доброе утро, мэм». — Отойди подальше от решетки. Собака разорвет тебя на части. Ко мне, Брут.

И Брут, виляя обрубком хвоста и двигаясь как распухшая марионетка, немедленно становился послушным, сладким, как кокосовое молоко.

Никто не говорил «Добрый день». Никто не отвечал иначе, как ледяным тоном, и, по непонятным ему причинам, враждебно, словно он несет личную ответственность за кем-то нанесенные оскорбления. Иногда собаки с лаем и рычанием бежали вдоль изгороди, в ярости кусая стволы деревьев, и, добежав до конца изгороди, передавали эстафету «Бруту» с соседнего двора.

Чувство, что его присутствие нежелательно, что он чужой и презренный, так подавляло, так угнетало… Айван знал, что имеет полное право идти по этой улице и искать работу, но его шаги были нервными и неуверенными.

Одни ворота были приоткрыты. Радостное удивление Айвана сменилось легким беспокойством. Что, если он войдет и окажется один на один с волкообразным чудовищем? Нет, будь в этом дворе такие собаки, ворота, конечно же, были бы заперты. Или нет? Во всяком случае, никакой собаки он не слышит и не видит. Двор без собак, с открытыми воротами? Он все еще пребывал в нерешительности. Почему бы ему не войти — возможно, удастся с кем-нибудь поговорить? Он заглянул во двор. Такой же, как и все дворы; наверняка кто-то здесь есть, и чертова псина, вероятно, уже наблюдает за ним, облизываясь и выжидая, когда он сделает еще один шаг вперед, чтобы отрезать его от ворот. В таком саду вполне могла прятаться собака — очень большой, с множеством кустов и деревьев. Айван встал в открытом проеме ворот и засмотрелся на дом. Такой просторный, такой строгий и с таким множеством замечательных цветов. Нет, лучше все-таки постучать! Дом и сад были перед ним как на ладони. Впервые он не выглядывал из-за закрытых ворот, не смотрел сквозь решетку изгороди или поверх стены. Бог мой, так вот что значит быть богатым! Все так чисто, так красиво, так дорого. Он сделал шаг вперед, остановился, еще один шаг. Ничего не произошло; тогда он медленно двинулся в сторону веранды. Она находилась в тени папоротников, привязанных к длинным палкам, и казалась на жарком солнцепеке таким прохладным и восхитительным местом. Айван осознал вдруг, что идет с легким подобострастным наклоном, осторожно переставляя по гравию свои разбитые ботинки, словно застенчивостью своей позы и походки пытается смягчить дерзость нежданного появления. Поняв это, он ускорил шаг и пошел более твердой походкой.