Майк Телвелл - Корни травы

—Ты, олух, садись!

—Смотрите на этих банго!

—А ну, садитесь скорее!

—Постой-ка, — сказал Жозе, — ты, что ли, и впрямь хотел встать перед этой белой женщиной?

—Что ты имеешь в виду, ман? — спросил Айван таким тоном, словно Жозе только в безумии мог допустить такое. Он намеренно сменил позу, чтобы продемонстрировать, что просто устраивался поудобнее. Однако те люди, что встали, были непоколебимы; терпеливо снося оскорбления и улюлюканья, они выдерживали позу напряженного внимания до тех пор, пока не смолкли последние звуки гимна.

Называть все это картинками было, конечно же, неправильно. Вовсе не картинки; кино было плывущей реальностью, разворачивающейся подобно самому времени, оживающему на глазах у зрителя. Когда раздвинулся занавес, стена словно рухнула, и Айван сросся с другим миром, где бледные люди гигантских пропорций ходили, говорили, дрались и принимали решения в этой удивительной и невероятно убедительной реальности.

Именно так и воспринимала происходящее окружающая его публика. Люди смеялись, иногда плакали, общались с героями, выкрикивали предостережения и угрозы, в особых случаях швыряли в экран пивные банки и уворачивались от мчащихся на высокой скорости автомобилей или от стреляющих им прямо в лицо револьверов. Это отождествление, впрочем, оставляло место легкому недоверию, оно было спонтанным и кратковременным.

Айвану все казалось удивительным и в то же время странным. Он оказался в мире высоких серых зданий, населенных неестественно белыми людьми в длинных пальто, они были немногословны, разговаривали одним уголком рта, а в другом держали сигарету, грабили банки, спасались от погони на автомобилях, стреляли друг в друга и в полицию и погибали внезапной и насильственной смертью. Когда фильм закончился, Айван не мог понять, сколько времени он продолжался. Охрипший, опустошенный, он откинулся на спинку кресла, ошеломленный пережитым опытом. Никто, однако, не двигался, и вскоре начался новый фильм.

Он полностью затмил предыдущий. Только после того, как он начался, Айван сообразил, что первый фильм был черно-белый, и вместо деревьев повсюду был серый бетон и черный асфальт. А второй был наполнен яркими цветами; его действие происходило на земле с изумительно голубым небом, просторными равнинами и высокими горами, где обитали, в основном, лошади и коровы. Невероятно, но он оказался еще лучше первого — и не только благодаря цвету, но благодаря тому миру, который он открывал, такому же чужому, как первый, зато более привычному и узнаваемому, не столь запутанному в человеческих отношениях, прямому и ясному, где поступки людей определяла поруганная честь и где разворачивалась суровая история правосудия и справедливого возмездия.

Главным героем фильма был некто Джанго, простой мирный человек, которому довелось сразиться с отрядом безжалостных мародеров. Действие разворачивалось быстро, подробности были ясны. Мужчины падали, как подкошенные, под градом точно посланных пуль, которые входили в тело с отвратительным чмоканьем. Ножи смертоносно блистали; после удара ногой рот превращался в месиво крови и зубов. Крупным планом подавалась окровавленная плоть. Айван с болью переживал за немногословного Джанго, который переносил жестокие побои, горько страдал вместе с ним, когда убили его жену, разделял его унижение и растущую ярость под пятой творящегося беззакония и надругательства.

Когда небольшой отряд врагов, со спрятанными под красные капюшоны трусливыми лицами, выставив перед собой частокол ружей, появился у хижины, где, как они думали, скрывается Джанго, фильму, казалось, настал конец.

— Бог мой, это все, они схватят Джанго, — простонал Айван, не в силах справиться со страхом и тревогой, сдавившими его живот.

— Почему бы тебе не заткнуть свой рот? Ты думаешь, герой может умереть? Звездный Мальчик не умирает, ты понял? — В голосе Жозе звучало раздражение. И сразу же после его слов показался Джанго, чудесным образом оказавшийся позади отряда.

Низкий, одобрительный, утробный гул раздался в зале, превращаясь в радостный, истерический, горловой рев счастливого избавления и восстановленной справедливости, когда Джанго, один, с хмурым лицом, само олицетворение праведного возмездия, окинув взглядом убийц в масках, стал осыпать их от бедра заслуженными пулями из своего револьвера. Врагов скашивало наземь, подбрасывало в воздух, они катались по земле в гротескных конвульсиях. Гигант с бородатым лицом, сжатыми челюстями, точеными скулами, безумными глазами, стократно увеличенный до каждой морщинки, пристально вглядывался в зрительный зал — могучая простая сила, ангел-мститель в широкополом сомбреро.