Майк Телвелл - Корни травы

—Как же ты поедешь в деревню так поздно? — лицемерно спросила она, притворяясь, что он — простой передатчик сообщения, хотя, пока она произносила эту фразу, он уже отрицательно покачал головой.

—Я не еду в деревню, — сказал он мягко.

—Где же ты собираешься остановиться? Здесь нельзя, сам понимаешь… — Она обвела рукой тесно заставленную комнату.

—Я останусь в городе.

—Думаешь, в городе легко? Как ты собираешься жить?

—Я петь буду, знаешь, мама, я запишу пластинку.

Она раздраженно причмокнула, выражая свое решительное неодобрение и глядя на него так, будто он сумасшедший или глупый-преглупый ребенок.

—Ты шутишь, да?

—В крайнем случае устроюсь на работу. — Его голос был мрачным и упрямым.

—Айван, Айван, дитя мое, — что ты будешь делать? На какую работу? Вон там на углу собираются криминалы — идут срывают замки и врываются к людям в дома и в магазины.

—Зачем вы так со мной говорите, мама? — горячо выкрикнул он. — Я вовсе не криминал.

—Не задавай мне своих глупых вопросов. Завтра же ты вернешься в деревню. Страх неожиданно придал ей силы и уверенности. Она обстоятельно и страстно описала трудности и лишения городской жизни, изобразила свою собственную жизнь, одиночество и страх, тяжелую работу, которая высосала из нее жизнь и молодость, нищенский заработок, ежедневные оскорбления.

Но что бы она ни говорила, Айван настаивал на том, что никуда не поедет. Он собирается достичь кое-чего; она будет им гордиться.

—Ааиие, мальчик мой, — заскулила она, — все говорят точно так же, все молодые бваи — как один. Но смотри, что происходит: один идет в тюрьму, другой на виселицу. Того из пистолета застрелили, этого ножом зарезали, этот пьяницей стал.

—Мама, ничего такого со мной не случится! Со мной все будет по-другому. Когда я был еще совсем маленьким, я уже знал, что должен сделать что-то в этом мире. Это мой шанс. Я не могу вернуться. Ни за что.

Он стоял перед ней, задетый за живое, дерзкий, но убежденный в своей правоте.

—Ты голоден? — негромко спросила она. — Я не готовлю теперь помногу, но для тебя кое-что найдется.

Айван кивнул.

Она открыла банку сардин и положила перед ним крохотные рыбешки и немного печенья. Потом вышла во двор и принесла кружку воды, в которой размешала коричневый сахар. Села на кровать и молча стала смотреть за тем, как он ест. Он справился с едой очень быстро. Она встала и начала что-то искать в ящике.

—Ладно, — сказала она все тем же безжизненным тоном, — раз ты все уже решил, я дам тебе имя человека, который тебе поможет. — Она полистала Библию и вынула оттуда визитную карточку. — Если будешь хорошо себя вести, он постарается найти тебе работу.

Айван глянул на карточку.

—Священник?

—Да. Он тебе поможет. Айван посмотрел с недоверием.

—О'кей, мама, спасибо. — И двинулся к двери.

—Айван, подожди!

Он медленно обернулся. Она безвольно лежала на кровати.

—У тебя есть деньги? Возьми эти. Она протянула ему несколько банкнот из тех, что он только что ей дал.

—Все в порядке, мама, я продал несколько своих коз и свинью.

—И ты не привез мне из деревни даже несколько манго?

—Урожай манго был в этом году плохой, -соврал он, и стыдясь себя, быстрым шагом вышел.

Когда дверь за сыном захлопнулась, мисс Дэйзи долго еще лежала молча и неподвижно. Потом поднялась с кровати и встала на мозолистые колени перед образом Иисуса Доброго Пастыря. Раскачиваясь и кланяясь, кланяясь и раскачиваясь, мисс Дэйзи Мартин пристально смотрела на Кровоточащее Сердце Иисуса и молилась за своего сына, чтобы «даже если тысяча дьяволов спутают его шаги, ни один из них не схватил его быстро».

Воздух — теплый, сумеречный, пропитанный ароматами пищи, дыма костров и долетающим издали сладким запахом ганджи — ласково гладил кожу Айвана. Удары барабанов и псалмопение смолкли, но пурпурная ночь была как живая. Из темноты соседнего двора донеслась песня: женщина пела глубоким хрипло-сексуальным голосом. Мужской голос твердил что-то невразумительное. Женщина смеялась довольно дразняще.

Тяжесть, навалившаяся на Айвана, постепенно его покидала. Его кровь заиграла от вибраций звуков и запахов. Это было великим утешением после той гнетущей атмосферы, которую он почувствовал в запертой комнате своей матери. Он вдруг понял, как рад быть подальше от этой подавленной и печальной женщины, и тут же устыдился своего чувства.

Теплый ветерок, овеявший его тело, принес с собой звуки низкого женского голоса. Радио играло негромко. Айван испытывал невыразимую тоску, один-одинешенек в этой темноте, и одиночество предстало ему в совершенно незнакомом свете. Стремительный поток жаркой крови пульсировал в его членах и наполнял голову, затем подступал к чреслам. Он чувствовал, что там у него твердеет, удлиняется, пульсирует с болезненной настойчивостью. Никогда в жизни он еще не ощущал прилив сексуального желания так остро и неуправляемо, так настоятельно.