Я одержала победу в этой битве, хотя уже к тому времени знала, что мне не суждено стать настоящей танцовщицей. Мечты об известных балетных школах я оставила, когда мой рост достиг пяти футов восьми дюймов, а вес — ста тридцати фунтов. У меня все-таки достало здравого смысла понять, что я не желаю провести три года своей жизни в балетной школе Хьюстона, где мне удалось оттанцевать целое лето, не пристрастившись к сигаретам и перцовой водке. Я представляла, как однажды стану примой местного театра, или буду преподавать хореографию. Альтернативой служило преподавание английской литературы в колледже, так как этот предмет был для меня родным и знакомым.
Однажды зимой я вышла из-за кулис после репетиции. Я исполняла сольную партию и ощущала приступ исступленной ярости, настолько хорошо она у меня получалась. Мои родители были в Швейцарии. Они прислали розы, которые я все до единой раздала другим девочкам, и те смотрели на меня, как на щедрую принцессу. Мои волосы были гладко зачесаны назад, а глаза подведены, как два миндальных ореха, золотисто-черным. Там стоял этот парень. В черной кожаной куртке с бахромой. Один уголок рта вздернут в кривой улыбке.
— Привет, — обратился он ко мне. — Ты классно выступала. Затем он решил, что я сейчас поблагодарю его и уйду, поэтому добавил:
— Знаешь, я был единственным зрителем, который не доводится здесь никому ни другом, ни родственником.
— Тебе нравится балет? — спросила я, решая про себя, был ли он геем или жителем родного мне Нью-Йорка.
— Нет, я здесь подметаю, — ответил он.
Мне показалось, что у него проблемы с дикцией, и я решила уйти. В то время я могла быть настоящей стервой. Оказалось, что он знал об этом.
— Я подметаю полы, — повторил Лео, ускоряя шаг, чтобы успеть за мной. — Здесь и в зале репетиций.
— Ты обслуживаешь столы в братствах тоже? — спросила я. Я знала, что многие студенты, получавшие стипендию, делали это. Я сама жила в тесной квартирке — это позволяло мне почувствовать счастье быть независимой.
— Честно говоря, я уж лучше буду подметать, — ответил мне Лео.
— Почему? Официантам ведь положена бесплатная еда.
— Мне не нравятся, высокомерные и заносчивые стервы. Да и потом, отчего я должен обслуживать кого-то по фамилии Спенсер?
Я изучала его лицо.
— Но я как раз отношусь к высокомерным и заносчивым стервам, — произнесла я, и бретелька сценического костюма небрежно соскользнула с моего плеча.
— Нет, — ответил он все с той же неуловимой улыбкой на лице, — ты можешь быть и высокомерной, и заносчивой, но ты не стерва.
— А кто говорит, что я высокомерная и заносчивая?
— Я знаю таких людей. Твое имя у всех на слуху. Мне известно, что в гостях у твоего отца бывал Курт Воннегут.
— Только потому, что они одного возраста, и он живет неподалеку от нас…
— Все равно об этом говорят.
— Ну что ж, — откинув голову, проговорила я. — Благодарю тебя за то, что пришел на репетицию и преподал мне урок нравственности и моральной чистоты. Удачного подметания и сметания.
— Я могу смести с лица земли твой привычный мир, — сказал Лео.
Я захлопала глазами от удивления.
— Ой!
— Послушай. Я пришел сейчас только потому, что это единственное время, когда я могу наблюдать за тобой, не притворяясь, будто я работаю. Ты так прекрасна, что мне больно смотреть на тебя.
— Джеймс Джонс, — ответила я.
— Почти, — вымолвил Лео.
— Так кто высокомерный и заносчивый? — парировала я.
— У меня высокомерие другого рода. У меня высокий уровень интеллекта. Мои родители бедные, но гордые. Мама пережила Холокост. Ей было всего два года, и вся ее семья чудом избежала гибели.
— Так ты тоже сноб, но только наоборот.
— Точно. У меня безупречная позиция. Высокая нравственная планка и жизненная мудрость.
— Джек Леммон.
— Ну, Билли Уайлдер.
— На чем ты специализируешься?
— Не на танцах.
— Но я тоже. Мне очень нравится то, чем я занимаюсь, однако я уверена, что закончу тем, что буду принуждать детей к чтению Нелла Харпера.
— Известного миру под именем Харпера Ли.
— Замолчи! — засмеялась я. — Я не привыкла к парням, которых не могу одурачить.
Он хотел быть поэтом. Его специальностью должно было стать управление бизнесом.
Затем мы отправились в кафе «Кафка», где купили липких булочек и чая. Мы их даже не донесли до стола.
Мы очутились в постели. Чай с молоком, который мы вынесли в бумажных стаканчиках, превратился в желеобразную массу за долгие ночные часы. Я так хотела лишиться невинности, что это было сравнимо только с моим желанием покорить горную вершину (нам удалось вместе сделать и то и другое). Мы старательно обучали друг друга в ту ночь после моей репетиции — так старательно, что на следующий день не могли и шага ступить от боли. Мне хотелось встать во время пары по английской литературе (Свифт, Поуп и Филдинг) и закричать: «Я уже не та, что была вчера!» Раздражение на коже от его щетины (мы называли это «колючим поцелуем») прошло только через неделю.
Читать дальше