Андрей Остроумов - Дуди Дуби Ду

Как-то раз Конго продемонстрировал эти способности Арсению. По дороге из института они встретили дебелую старшеклассницу, выгуливавшую на коротком поводке огромного кобеля восточно-европейской овчарки без намордника.

— Смотри фокус, — сказал Конго Арсению, когда девушка с питомцем поравнялись с приятелями.

Онегин пристально посмотрел кобелю в глаза и тихо что-то прорычал.

Бедное животное поджало хвост, жалобно заскулило и утащило запутавшуюся в поводке хозяйку через кусты, от напасти подальше. На ветках остались лишь шапочка и резинка для волос популярного ядовито-зеленого цвета.

— Вуаля. Будет дуре наука, — подытожил Конго. — Правила выгула надо знать, а то ишь придумали — собак без намордников выгуливать.

Через месяц Конго пропал. Он неделю не появлялся на занятиях и не отвечал на телефонные звонки. Тренер ничего не знал, а мать Онегина что-то скрывала, неуверенно отмалчивалась и уводила разговор в другое русло. Негра Мукалы тоже не было видно. Спустя некоторое время Конго объявился. Он позвонил Арсению, назначил встречу в скверике на Чистых прудах, предупредив, что разговор предстоит не телефонный.

Встретились. Купили пива, расположились на лавочке, Конго закурил. Оказалось, что он пострадал из-за сильной любви к музыке, затмившей ему глаза, и из-за собственной дурости, как он это понимает сейчас. За то, что он в погоне за шестиструнной мечтой продал Родину, опорочил высокое звание комсомольца и врача, его выгнали из института. Все могло закончиться гораздо хуже, если бы не вмешательство тренера, деканата и, возможно, даже ректора, имевшего большие связи в КГБ.

— Арсик, я полный идиот, — ругал себя Конго. — Нет бы мне тогда призадуматься, когда в первый отдел вызвали. Вызвали, рассказали про мои отношения с этим черножопым шимпанзе, вежливо предложили информировать органы о его настроениях и чаяниях. Так нет, сказал: "Идите вы на фиг, других стукачей себе подыщите". В принципе правильно сделал, но значения этому факту не придал. Не понимал тогда, что, если не я, так кто другой найдется. И забыл про встречу. Начисто забыл. И все из-за этого долбаного «Фендера», будь он неладен. Короче, черт меня дернул попятить в одном месте, где — не скажу, да и неважно это, и занести Мукале ампулу морфина. И еще несколько упаковок калипсола в придачу. Зачем он ему понадобился — ума не приложу. На наркота непохож, ты же сам знаешь, у него в голове только футбол и бабы, но обещал, сука, за это с каникул новогодних гитару подогнать. Ага, пусть теперь себе сам на ней в саванне жирафам лабает… Приняли меня, одним словом. Отпираться не было смысла. Бумагу под нос с показаниями черножопого… Я его почерк знаю, верь мне. Там все черным по белому: что, где, когда, сколько… И главное, написано, что я ему все это продал! Блядь… Потом было время посидеть, подумать в застенках о сказанном следаком, о своей тупой башке погоревать.

Онегин вытащил сигарету, долго зачем-то разминал ее. Потом прикурил от старой бензиновой зажигалки, уставился куда-то вдаль, сделав пару затяжек, выкинул сигарету в урну. Немного помолчал, а потом продолжил:

— В общем, обошлось. Сам не пойму, то ли это подстава, то ли они за версту человека прощупывать умеют — не знаю. «Максимку» отправили домой первым рейсом — уж больно папа у него полезный для страны человек оказался. На уровне МИДа вопрос решили. Нашим бобрам кипиш тоже ни к чему. Перехрюкали на высшем уровне и закрыли дело. Мне велели не болтать лишнего и готовиться в армию. Наверно, в Афганистан пошлют, а там если не «духи», так свои тихо приморят. Вот такие дела, брат.

— Конго, дружище, и зачем тебе это надо было? — с сожалением спрашивал друга Арсений.

— У тебя есть мечта? — спросил в ответ Онегин. — Даже не говори и не ври сам себе, что она есть, — упредил он. — Ты можешь смеяться, но у меня она была — «Фендер». Но это не главное. Главное то, что я к ней шел. А вот куда идешь ты — об этом сам думай. Нет у тебя мечты настоящей. Я вижу. И еще. В воскресенье приглашаю на торжество по случаю отбытия на срочную службу.

…В тот день Арсению показалось, что он повзрослел. Впервые тяжелая рука тоталитарного бытия просвистела над головой его друга, напомнив о своем всеобъемлющем незримом присутствии.

На скромных проводах в Вешняках Арсений выгреб все свои деньги — около шестидесяти рублей — запихал другу в карман и долго успокаивал его на балконе. Говорил, что таких, как он, не убивают даже в аду, что рано или поздно он ощутит в своих руках гриф «Фендера». Врал. И сам верил в свою возведенную в ранг веры благую ложь.