Андрей Остроумов - Дуди Дуби Ду

— Эй, соня, пошли в дом, холодно уже, ага! — положив прохладную ладонь ему на лоб, позвала Джулия.

Пошли. Привычно включили телевизор, вещавший некую попсовую муть, и улеглись по разным углам огромной каминной комнаты. — Ну и чего там дальше было?

— А на чем я остановился? — спросил Арсений.

— На том, что свадьбу назначили на червень, — напомнила Джулия. — Ты очень хороший рассказчик. Мне интересно.

— Червец, — поправил Арсений. — Женился, потом сын родился… Мальчишку после яростных двухмесячных споров назвали Михалом. Новая родня хотела дать ему польское имя, на что я, разумеется, пойти не мог. Как же можно живого человека, да к тому же собственного сына, назвать Тадеушем или Збигневом каким-нибудь?! Это все равно что Филиппом, например… То есть совершить грех перед Богом и людьми, обрекая человека в пожизненные пасынки судьбы. Сошлись-таки на Михале. Крестили в костеле. Тут уж я махнул рукой: вырастет — сам решит, пусть хоть кришнаитом потом пляшет. Ближе к осени встал вопрос, когда же Магда с Михалом в Москву приедут. «А мы не приедем, — ответила супруга, — мы так решили. И для ребенка в Москве хуже будет, да и вообще там опасно, и не нравилась она мне никогда».

Арсений снова замолчал, погрузившись в полусонные воспоминания…

Сперва он был терпелив и нежен, считая капризы последствием послеродовой энцефалопатии, — у многих женщин подобное бывает, это он, как медик, знал. Потому тупо сидел в Москве и ждал, когда возьмут верх здравомыслие и любовь. Магда приехала в начале декабря, но лишь для того, чтобы забрать свои вещи. Скандалили целую неделю, но Магда была непреклонна, словно некий умелый психотерапевт под гипнозом внедрил в ее сознание непоколебимую программу.

— Если ты нас любишь, — говорила она, акцентируя внимание на слове «нас», — то поймешь, что жить мы должны в Польше. А у вас тут скоро гражданская война начнется…

— Эй, заяц! Чего опять замолчал? — донеслось из другого угла комнаты.

«О господи, до чего же эти женщины странные! — подумал Арсений. — Стоит их трахнуть и пожить пару дней под одной крышей — тут же начинают вить в мыслях уютное домашнее гнездо. „А здесь мы телевизор поставим, а здесь вот коврик постелим, а вот тут, в уголочке на стеночке, у нас гобелен „Пастушка“ будет, я уже вчера в магазине приглядела, не так ли, заяц?..“ Тьфу ты черт… Зайчик, котик, а потом что — олень северный?»

— У меня что, глаза косые или уши длинные? — спросил Арсений.

Джулия не ответила. Обиделась явно. Засопела часто.

— Ну вот. Одним словом, Магда, а потом и теща начали по телефону регулярно вправлять мне мозги на предмет того, что в России жить нельзя, что я думаю только о себе и своей карьере, что я их не люблю… В Польшу я ездил регулярно, раз в два месяца, на неделю. К тому времени уже втянулся в работу, перспективы неплохие замаячили, кое-какие разработки научные светили… А тут тебе говорят: «Брось все к чертовой матери и приезжай в Польшу». Основным их козырем было отсутствие у нас собственного жилья — ведь не поведу же я жену с малышом в родительскую квартиру. Тесть, к которому я регулярно наведывался, все больше отмалчивался, с советами не лез, делал вид, что понимает меня, но было видно, что он на стороне дочки, — ну и кто б его за это осудил? Зная поляков и их отношение к русским, я мог предположить, что в Польше меня ждет судьба изгоя. Я навсегда останусь для них чем-то наподобие торговца-китайца из подземного перехода или таджикского гастарбайтера. Пусть даже с высшим медицинским, пусть в галстучке или в хирургическом костюме, но отщепенец. Я даже ясно себе представлял, как коллеги по воображаемой работе во время ужина или воскресного променада по торговому центру рассказывают своим Агнежкам: «Представляешь, у нас на работе есть русский! Да, дорогая, представляешь, взяли русского. Ты будешь удивлена, но вполне приличный человек. На первый взгляд».

Из угла донеслось тихое сопение Джулии. Арсений выключил телевизор, заложил руки за голову и уставился в потолок. Спать уже не хотелось.

…Визиты в Польшу, на которые он тратил все свои деньги, с каждым разом становились все безрадостнее. Любые разговоры сводились к переезду в Польшу, а затем к ругани. Арсений вполне обоснованно сомневался, что польские клиники будут биться за кандидатуру выпускника московского медвуза, да и в роли отца приходилось непросто. Ему объясняли, что он не так держит малыша, не так его подмывает, не так гуляет, — обычная ревность к зятю, который не видел жизни и норовит выцарапать любимое чадо из рук всезнающих бабушек. Да и вообще, что это за отец такой, если раз в два месяца к сыну приезжает… Все просьбы привезти ребенка в Москву, чтобы показать русским родичам, остались без удовлетворения. «Хотят увидеть — пусть сами приезжают». Ультиматумы Арсения так же легко игнорировались, словно и не было никаких ультиматумов, как и никаких отцовских и супружеских прав.