Андрей Остроумов - Дуди Дуби Ду

— Эй, не спи, ага!

— …Хорошо и спокойно, да. Магда была домашняя до неприличия, в кабак ее на аркане не затащишь, училась на «отлично», таскала меня на выставки всякие… Москву не любила. После уютной и маленькой Варшавы наша столица ее угнетала. Да, училась в Мориса Тореза — иняз такой престижный… А потом семья разделилась. Мать с младшим Магдиным братом Матеушем уехала в Варшаву — два последних класса ему надо было в польской школе закончить (это было как-то связано с поступлением в университет), — а Магда с отцом, паном Славеком, в Москве остались. Батя ее в ту пору зачастил в длительные командировки, и мы стали сожительствовать, особо не таясь. К тому же часто в Польшу ездили на каникулы — на Мазуры, в Гданьск, Краков… Гостили у нее дома, при этом спать нас укладывали в разных комнатах. Комично… Но особо не напрягало. Вся родня — бабки, кузены, тетки — от меня без ума. Я уже в польском изрядно поднаторел, пил мало. Фамилия — Франковский… ха-ха… По польским меркам — лучшего жениха нафантазировать трудно. Слегка портило идиллию лишь русское происхождение, но они готовы были и на это рукой махнуть… А то стали бы Магдины родители на мозги мне капать! Незамужняя полька возрастом за двадцать три года — большой непорядок и серьезный повод для беспокойства. Руки и сердца Магды я попросил у пана Славека в Польше, после Рождества, при всем семействе. Будущие родственники обрадовались, назначили на лето свадьбу и дружно набрались по этому поводу. У них, у поляков, интересный обычай: нельзя устраивать свадьбу в том месяце, в названии которого нет буквы «R»… К марту не успевали. Ближайший подходящий для бракосочетания срок — июнь. Червец по-ихнему…

Арсений опять прикрыл веки и замолчал.

— Ну, ладно, поспи пока, — сказала Джулия и пошла прибираться в баньке.

Она вымела опавшие с веников листья, кинула на полки простыни для просушки. Потом навела порядок на столе. Подсачком для рыбы выловила из прудика утят, посадила их в клетку, покормила. И отправилась в дом мыть посуду…

Арсений не спал. Думал в полудреме о Магде.

…Свадьба была роскошная, в костеле Святой Анны, в Старе-Мясте. Гостей с его стороны было человек двадцать, поляков — раза в три больше. Польский пограничник, проверяя паспорта у родственников, которых набрался почти целый вагон, обратил внимание на то, что приглашение на всех одно — от будущего тестя Славека. Объяснили, что едут на русско-польскую свадьбу. «Славно попьете», — резюмировал страж, ничуть не сомневаясь в истинности своих слов. Погуляли, как и пророчил пограничник, на славу. Арсений был во фраке и бабочке, Магда в дорогущем платье, усыпанном разноцветными стразами. Через пару дней молодые уехали в Закопане — курортный городок в горах. Через девять месяцев родился сын.

По прошествии медового месяца молодожены вернулись в Москву и поселились в съемной однокомнатной квартире. На третьем месяце беременности у Магды открылось кровотечение, ее госпитализировали, и, к счастью, ребенка удалось сохранить. Пулей примчалась из Польши теща и забрала дочь домой, не надеясь на московских врачей и надлежащее качество ухода за будущей мамой. Арсений остался. В Польше ему выдали свидетельство о браке, которое, соответствующим образом аполистированное, могло служить основанием для постановки столь нежеланного для любого мужчины штампа в русский паспорт. Но ноги до нотариальной конторы как-то не доходили, память все реже пинала совесть, и проблема постепенно потеряла актуальность. Жена с тещей поначалу возмущались, ехидно дразнили холостяком, а потом отступились.

В этот «холостяцкий» период Арсений очень сильно сблизился с тестем, паном Славеком. На высоком посту тестюшка остался, но теперь лишился теплого семейного круга. Высокопоставленный пан был совершенно непривычен к одиночеству, потому искренне радовался зятю, который частенько скрашивал скучные вечера, заглядывая на огонек — на пиво или виски. Жарили в гриле колбаски, курили кубинские сигары, вели умные разговоры о Боге и политике.

Весной Магда родила. По этому поводу Арсений немедленно приобрел билет на самолет, напился с Вероникой на радостях и ночью вылетел в Варшаву. В самолете приключилась странная штука. Сидя у окна, Арсений вдруг явственно осознал, что детство кончилось, что он теперь отец, муж и что вообще земной путь достиг уже той отметки, за которой можно ясно разглядеть могильный холмик с железной оградкой. От этого сделалось так возвышенно-грустно, что до самой Варшавы молодой отец обливался слезами, навевая соседям мысли, что он летит на похороны…