Гаррос-Евдокимов - Серая слизь

Абель Сигел оказывается неплохим психологом и порядочным мизантропом – как отсутствие сопротивления провоцирует агрессию, а незлобивый интеллигент превращается в животное, он показывает дотошно и не по-христиански убедительно. Причем автор далеко не полный игнорамус не только в области психо – , но и физиологии – что и демонстрирует с чем далее, тем менее переносимой обстоятельностью.

Герой избивает свою суперзвезду все страшнее, все увлеченнее, он уже не может остановиться. Он с мясом выдирает из ее пупка огромный бриллиант, величину и великолепие которого сам некогда описывал сплошными суперлативами. Он упоенно превращает в месиво растиражированное плакатами, постерами, интернет-линками, развлекательной периодикой, облепившее рекламные тумбы и стены подростковых комнат всего мира, прописавшееся в его кошмарах дебильное лицо. Носками ботинок ломает Эйнджел ребра. Каблуком дробит пальцы. Клочьями выдирает волосы. Он бесконечно, монотонно, отвратно насилует, сношает, харит, лососит ее – сначала во влагалище, потом в задницу.

И вот, бурно, как ни разу в жизни продолжительно, опустошающе откончавшись, отвалившись от жертвы, лежа, с ног до головы в ее крови и моче, рядом с не подающим признаков жизни телом на цементном полу, начиная все-таки понемногу соображать, он вдруг отдает себе отчет, что на протяжении всей экзекуции Эйнджел не только не сопротивлялась, но и почти НЕ РЕАГИРОВАЛА: не стонала, не орала, не плакала. Будто не испытывала ни страха, ни унижения, ни боли… Жуткое подозрение возникает у героя – он отползает от нее, кое-как, размазывая ее телесные жидкости по морде, встает, смотрит на старлетку, едва-едва, бессмыслено и молча ворочающуюся у него под ногами, пятится, пятится…

Выходит в соседнюю комнату. Встряхивается. Возвращается. Подбирает нож, которым для удобства пыточного процесса разрезал собственноручно накрученные на поп-идолище веревки. Пинками переворачивает Эйнджел на спину. И, примерившись, засаживает нож ей в живот. Нажав, вгоняет по самую рукоять. После чего долго, с усилием, с упругим треском тканей, вспарывающим движением ведет вверх – вскрывая звезду от матки до горла. Берется за края разреза, раздвигает…

Он не видит ни сально поблескивающих внутренностей, ни прыскающих кровью перерезанных сосудов, ни мышечных волокон, ни осколков костей – ничего. Внутри у суперстарлетки, под плотной человекоподобной оболочкой, ничего нет. Совсем. Одна только чуть припахивающая пылью пустота…

– …Здорово, рыжий, – отрываюсь от чтения: Венька Лакерник звонит.

– Привет, Динь. Радио сейчас не слушаешь случаем?

– Ты ж знаешь, я его никогда не слушаю. Даже тебя, извини…

– А ты вруби, вруби “сотку”. Песню для тебя заказали…

– В смысле – для меня?

– Ну вот – для тебя… Ты же, кажется, у нас Денис Каманин?

– Кто заказал? – Ищу маловостребованную кнопочку radio на пульте своего “Панасоника”… черт, как это делается-то?.. а, вот… “Мотаю” стрелочкой вправо – на дисплее мельтешат частоты… – Сколько, ты говоришь?

– Сто.

– Так кто заказал?.. Сто эф-эм.

– Девушка, старый, девушка… Так, все, мне пора. Слушай.

“…на теплом радио!” – интимно-приподнятое рекламное радиоконтральто.

Шшшто еще за байда?..

“Добрый вечер… точнее, доброй уже ночи тем, кто к нам сейчас присоединился… – Радиоэфир искажает Венькин свойский басок в той же степени, что эфир телефонный – но иначе. – С вами программа «Трамвай “Желание”» и ее ведущий Вениамин… Мы продолжаем ваши желания и пожелания по мере сил реализовывать… Трамвай наш следует со всеми остановками, невзирая на поздний час… и следующая остановка – для Дениса Каманина. Эту остановку мне объявлять самому приятно… И потому что, так уж получилось, Денис – мой приятель… И потому, что уж больно хорошую композицию ему сегодня подарили… «Роллинг Стоунз», «Paint it Black» – по-моему, лучшая вообще вещь Мика Джаггера и его парней… Денис, ставим для тебя музыкальный… рок-н-ролльный привет, подарок от хорошей, наверняка правильной девушки, которая нам позвонила… Сейчас… От Аськи Саввиной!.. Слушай на здоровье!..”

I see a red door and I want it painted black No colors anymore I want them to turn black… I see the girls walk by dressed in their summer clothes I have to turn my head until my darkness goes…

…I look inside myself and see my heart is black I see my red door and it has been painted black Maybe then I’ll fade away and not have to face the facts It’s not easy facin’ up when your whole world is black…

Мне, в общем, всегда везло. Скажем так: чаще везло, чем наоброт. Не то чтоб совсем уж радикально (один раз повезло радикально – в прошлом феврале в Берлине) и часто – но более-менее регулярно. Так что никаких поводов чувствовать себя неудачником у меня нет и не было. Однако я всегда был на их стороне – аутсайдеров и одиночек. Не по гуманитарному убеждению, отнюдь – на уровне самых базовых реакций.