Гаррос-Евдокимов - Серая слизь

Валера не зря пугал нас: Эльбрус – гора простая для восхождения (по крайней мере, классический южный маршрут, которым шли мы, в советско-российской альпинистской классификации имеет категорию всего 2а, и то не столько за счет технической сложности – здесь не требуется лазанье и даже веревки необязательны, – сколько за счет длительности подъема), но крайне коварная, с постоянно и внезапно меняющейся погодой.

Про лошков-новичков, пренебрегших его, Валериными, предупреждениями насчет местных метеосюрпризов, понадеявшихся на дорогой экип, заплутавших во внезапном тумане, поголовно померзших насмерть и провалившихся в трещины, инопланетянов собеседник мог распространяться часами. Но уже в Адыл-Су сразу из нескольких источников мы слышали, что в тот же день, десятого июля, погиб – в трещине – парень из Сочи и пропал (к моменту нашего отъезда не был найден) один чех. Ежегодно же на Эльбрусе загибается в среднем два десятка человек.

Сам Зигис подтвердил: идти тогда в тумане в одиночку было, строго говоря, нельзя. Арчи повернул. Он оказался в числе четырех – из двенадцати – наших, кто так и не взял Эльбруса.

(Вечером я сам поднял термокружку с прохладненским марочным за поступившихся понтами ради доводов разума – и в этом тосте даже была немалая доля правды. Но искренности в нем – не было…)

Я попер вперед. Вслепую практически. Минут через десять я увидел камень с пришпиленными к нему флажками-вымпелами и понял, что выше – уже некуда.

Еще минут через пять туман распался: не больше чем минуты на полторы, но – полностью.

Я стоял здесь и видел ВСЕ ЭТО. Один.

Я прыгал и орал. Просто орал. Без слов. В лучшем случае – матом. Плохо помню. И кидал “факи” на все стороны света. Никогда больше в жизни меня так не перло. И никогда больше не пропрет.

…Потом они, конечно, все подтянулись. Едва начав спуск, я наткнулся на Яниса с Солвейгой – и с ними забрался обратно, по второму разу, и Янка достал видеокамеру: но кругом давно снова было молоко. Народу прибывало, болботали на разных языках и уже чуть не толкались. Объявился давешний монголоид – с четырьмя присными (монголоидами же) и с английскими воплями “Game is over!” развернул южнокорейский флаг. Рядом с тремя минутами раньше развернутым чешским…

Большинство – подавляющее большинство – погибших в горах погибло на спуске. Идти вниз опаснее по определению: физическая вымотанность, ослабевшее внимание, психологический эффект-обманка – вниз вроде же легче; и вообще – главное сделано, можно расслабиться… Туман никуда не делся, дороги я не видел. Своих опять потерял. Вешки возникали из млечных клубов с запозданием и не там, где я ожидал. Какие-то нерусские объявились на границе видимости – и направились совсем не в ту сторону, где, по моим прикидкам, должны были быть Скалы Пастухова и Приют… И вспоминалось, что зона трещин вообще-то неподалеку.

Туман. В нем – рассеянное нечеловеческое освещение. Чувство времени пропало совсем, чувство направления – почти. Снег благополучно подтаял, то и дело уходишь в него по колено, временами вообще шлепаешься на жопу. Я даже кошки снял. Усталость – уже не усталость, а режим зомби.

Туман. Никого.

(“Жизнь – это одинокий бизнес”, гениально-коряво перетолмачил очередной гнусавый пират фразу из краденой мериканской киношки времен моей синефильской юности. На самом деле в жизни, обыкновенной жизни, внизу, тебя, собственно тебя, вообще нет. Есть – субъект отношений, связей, функций. Равнодействующая мнений на твой счет. Плательщик долгов, исполнитель ролей. Единица силы инерции…)

…Только-только вышел, наконец, из тумана. Сижу на камне, палки воткнуты рядом, мыслей – ноль. Стянул шапку, волосы колтуном. Размазываю трясущейся рукой пот с темными чешуйками сгоревшей кожи по отросшей щетине. Непосредственно надо мной – глухое облако, напрочь скрывающее вершину. Внизу – еще довольно далеко, но уже хорошо различимая, колко блестит жестяная крыша Приюта. И вдруг слышу: поют. Горланит кто-то на все приэльбрусье идиотский попсовый мотив.

Скоро я узнал, в чем было дело. Сноубордист Саша забрался в одиночку со своей доской к Скалам Пастухова. И вот несется он вниз на сумасшедшей скорости, закладывая дикие виражи, обгоняя со свистом умученных восходителей – и орет, горланит, заливается…

Я мог бы сказать, что тогда вспоминал Гвидо, – но тогда я не вспоминал ни о ком и ни о чем. Но потом – уже этот момент, в свою очередь, вспоминая, – я, конечно, думал о нем.