Гаррос-Евдокимов - Серая слизь

– Совершенно не вижу, о чем нам разговаривать. С вами.

(Этот Яценко – плечистый, несколько флегматичный парень – в отличие от единоверца-подельника, ни под какую шизу, между прочим, никогда не косил. Но и не говорил ничего ментам. То есть, похоже, имел основания чувствовать себя в безопасности…)

– Есть тема. Еще раз – я не могу по телефону. Не бойтесь, вам не грозит ничего… Я имею в виду – с моей стороны.

– Вы меня успокоили…

– Хотелось бы сегодня.

– Подождите. Это вам – хотелось бы. А почему этого должно хотеться мне, вы пока не объяснили…

Так мы препирались минут пять. Яценко ничего толком не объяснял, но намекал на какую-то имеющуюся у него эксклюзивную информацию. Когда убедился сам, насколько тухло это звучит, стал поминать разный народ, с которым я общался в процессе съемок “Дезертира”, каких-то подруг сумасшедшей Панковой… – в максимально туманном контексте. Отчего его телеги, естественно, только окончательно утратили убедительность.

И все равно мешало что-то мне его послать и отрубиться на фиг. Не знаю, что. Почему-то, не веря ни хрена ему, еще меньше я верил в хрестоматийный вызов в безлюдное место с последующим хрестоматийным изничтожением опасного свидетеля (“мясо в реку”). Не знаю, почему. К тому же… Может, выработались потихоньку рефлексы журналиста-расследователя (вряд ли). Может, накопилась критическая масса раздражения творящимися вокруг интересностями…

В общем, я согласился. По-прежнему оставаясь от всей этой истории в категорическом неудовлетворении. От всей этой байды…

Он работает охранником в доме спорта “Локомотив” (“…знаете?” – “Да, представляю. Напротив памятника освободителям?” – “Да, на Узварас, где станция Торнякалнс”.). Он там будет дежурить сегодня ночью. Один. К девяти вечера большинство посетителей рассосется. Я могу подъехать – и мы спокойно поговорим.

К девяти наладилась прыскать меленькая, пылевидная, но очень густая морось – при минусовой температуре. Моторюга тихонько матерился и ехал изматывающе осторожно. Выйдя на углу Узварас и Бариню, я сам пару раз чуть не навернулся – все облизала подлая ледяная корочка: асфальт, тачки, стволы и сучья мощных лип уводящей к парку Аркадия полутемной аллеи – угольно-черные и угольно же странно мерцающие в затуманенном свете редких фонарей. Справа утягивался в волглый безразмерный мрак недовзорванный в свое время национал-террористами, проросший пентаграммами суперштырь памятника освободителям Риги. Чугуные освободители (от фашистов – то есть оккупанты, выражаясь лояльно) в касках почти не различались. С панической скоростью пронесся в сторону центра одновагонный десятый трамвай.

Огромные непрозрачные окна спортклубовского параллелепипеда мертвы были все, но под обширным козырьком входа свет горел – так что машины я увидел сразу, издалека. Полицейский уазик и нейтральную мыльницу. И людей, топчущихся возле, периодически входя-выходя в(из) стеклянной, тоже непрозрачной двери. Их было немного, и только одного я заметил в форме… Нет, двоих…

По мере того как я шел по прямой безлюдной аллее, я замедлял шаг и метрах в тридцати от машин почти остановился. Однако не остановился – а, снова ускорившись, но не чрезмерно, прохилял по периферии освещенного пространства, косясь на происходящее с вялым, стопроцентно праздным любопытством. Вышедший как раз из здания усатый мужик в цивильном, но с озабоченной казенной рожей, глянул на меня без выражения.

Я отбрел подальше, в темноту, остановился у нескольких припаркованных вдоль поребрика тачил, не имея ни малейшего понятия, что делать теперь. И вообще – что обо всем этом думать. Мыслей, связных, по крайней мере, не было вовсе. Зато ощущений – завались. Одно другого бодрей… Шелестело о капюшон. С тяжким нутряным лязгом скакал через Торнякалнс бесконечный товарняк.

Минут, наверное, через пять-семь (топтаться и входить-выходить менты прекратили – только, по-моему, сидел кто-то в уазике) “Локомотив” покинула и быстро двинулась в мою сторону, направляясь явно к одной из запаркованных машин, то ли тетка, то ли девка в куртке. Квакнула сигнализация.

– Извините, – дернулся я навстречу (девица – не юная – шарахнулась). – Прошу прощения… Э-э… Вы, случайно, не в курсе, что там произошло?

Коза буркнула нечленораздельное, торопливо распахивая скользкую дверцу.

– Простите… Вы не знаете…

– Нет! – Не глядя на меня, она нырнула в салон и судорожно захлопнулась.