Джин Пендзивол - Дочери смотрителя маяка

Мы не говорили об этом, пока шли к маяку.

Сначала наш маленький праздник был довольно оживленным, пока мы наверстывали годы, проведенные врозь, слушали истории о его службе в Англии и людях, которых он там повстречал. В письмах Чарли не сообщал о ранении, но его рука была на перевязи, а кисть неестественно изогнулась. Когда я спросила его об этом, он только пожал плечами:

— Ничего страшного. Правда.

Позже я узнала, что ранение он получил не на фронте, а всего пару дней назад, ночью, в темном переулке за таверной. Это был первый признак нового Чарли. Когда мы подошли к маяку, наша беседа стихла. Мы стояли и пытались услышать голоса Питера и папы. Чарли не было, когда умер папа, поэтому мы решили побыть в тишине, заполнив ее воспоминаниями.

В тот вечер Чарли припер меня к стенке возле топливного сарая, подальше от Эмили и матери.

— Какого черта?! Что тут происходит? — спросил он.

Я была удивлена, уловив запах спиртного. Папа редко пил и держал бренди только на тот случай, когда необходимо было согреться не только снаружи, но и изнутри. Даже в таких случаях он никогда не делал этого при маме. При ее строгом воспитании она бы не позволила спиртного в доме. Я не ожидала, что Чарли привезет алкоголь на остров и будет употреблять его когда вздумается.

— От кого ребенок?

Как можно рассказать такую историю? Я попыталась. Я что-то бормотала, и наконец у меня получилось сложить слова в предложения и рассказала ему все, что смогла. Рассказала ему об Эверетте, о том, как мы нашли Эмили, избитую, всю в крови. Я не рассказывала ему об охотнике, о том, что Дэвид застрелил Грейсона. Не объяснила внезапный отъезд помощника смотрителя, но он и не спрашивал об этом.

— А где, черт возьми, была ты? — задал он вопрос, когда я закончила говорить. Его взгляд был обвиняющим, губы вяло двигались, произнося слова. — Почему, ради всего святого, ты не уберегла ее от этого ублюдка? — Я тысячу раз задавала себе тот же вопрос, но слышать его от Чарли было невыносимо. Его лицо приблизилось к моему. Я закрыла глаза, спасаясь от унижения, чувствуя, как он, говоря, брызжет слюной. — Ты позволила ей… ты позволила им опозорить нас! — Я подняла на него глаза, чувствуя, что во мне закипает злость. Как он смеет хоть в чем-то винить Эмили? Я с укором посмотрела на него, но это не остановило изливающийся из него поток возмущений. — Какого черта вы от него не избавились? Вы втроем могли придумать, как это сделать. — Он с тем же успехом мог отвесить мне пощечину. Он отошел на два шага, но остановился и вернулся. — Посмотрите на себя! Ведете себя так, будто все хорошо, будто ничего не изменилось. Будто Питер не умер, а папа приедет на «Красной лисице», как только она снова зайдет в гавань, и, как и прежде, будет сидеть в своем кресле, куря трубку, словно весь этот проклятый мир только его и ждал. Этого не произойдет, Лиззи. — Он покачал головой. — А теперь еще и это! Как вы позволили этому случиться? Что вы теперь собираетесь делать?

После этого он развернулся и ушел по извилистой тропинке к маяку, захлопнув за собой дверь. Пару секунд я стояла, глядя на дверь. Когда я собиралась вернуться к работе, он снова появился и перетащил папино кресло в домик помощника смотрителя, а потом исчез в нем. Он не выходил до следующего дня. Казалось, что он и не возвращался домой, предоставив нам с матерью выполнять всю работу на маяке, что мы уже долгое время делали сами. И я испытывала глубокую неудовлетворенность и тоску по тому человеку, которым мой брат когда-то был.

Тогда я поняла, что Чарли, уехавший так давно, будучи практически еще мальчиком, помешавшийся на том, чтобы отомстить за своего брата, так и не вернулся домой. Тот Чарли умер. Вместо него явился этот другой Чарли, привез с собой предвзятость и ненависть, которые нагнаивались в окопах Европы, и положил их на собственном пороге. Что-то изменилось в отношениях между нами, между ним и Эмили. Возможно, на это повлияла война или спиртное. Возможно, он просто больше не мог с пониманием относиться к тем особенностям, которые делали ее… ею. И это было очень тяжело для нас обеих.

Через несколько дней он, похоже, пусть с неохотой, но принял новую реальность, взяв на себя те обязанности, которые мог выполнять с поврежденной рукой, стал есть с нами в доме под маяком, но по вечерам с бутылкой виски сидел в одиночестве в продуваемом всеми ветрами домике помощника смотрителя. Это усыпило мою бдительность, заменив ее ложным ощущением комфорта.