Джин Пендзивол - Дочери смотрителя маяка

Четверг, 15 апреля. — Сегодня прибыла «Красная лисица» с новостями о Лил. Она вчера родила мальчика. Хочу ее навестить и быстро вернусь со шведом, а племянник Сазерленда пока последит за маяком. Назвали сына Чарльз.

— Ваш брат.

Я считаю про себя. Господи, ему было больше восьмидесяти лет! Он совсем сошел с ума, раз вышел на озеро один на той лодке.

— Да.

Я продолжаю читать еще около часа. Таким странным образом я помогаю ей снова увидеть свое прошлое и те его моменты, о которых она, возможно, даже не знала. Как об этом Грейсоне. Ее брат, должно быть, читал эти дневники раньше; я вижу, что она пытается понять, почему он отправился на остров, чтобы их забрать. Почему сейчас. Мы обе ищем ответы, но, что касается меня, я даже не знаю, какими должны быть вопросы.

Темнеет, и в помещении загорается свет. На заднем плане слышится тихий шум дома, а мой голос тем временем рассказывает про дни жизни на острове еще до того, как родилась старушка.

Я дочитываю до конца 1924 года.

— Все, — говорю я, — этот дневник закончился.

— Значит, ты слишком устала, чтобы продолжить?

— Нет, я просто…

Я перебираю дневники, складываю их в стопку.

— Следующего здесь нет.

Пожилая дама откидывается на спинку кресла и вздыхает; похоже, она расстроена, и я понимаю, что именно в нем она ожидала найти ответы.

— Что случилось в 1925 году, мисс Ливингстон?

Она говорит еле слышным шепотом:

— Родились мы с Эмили.

И вот я нахожусь в конце, почти вся моя жизнь позади, но я не знаю о начале. Озеро втайне замышляло скрыть от меня правду. Озеро и Чарли. В потрепанных книгах нет никаких ответов на вопросы о моем прошлом. Дневники совсем не пролили света на то, что руководило действиями моего брата, когда он вышел на озеро на своей лодке, держа курс на Порфири. Он это предвидел. После всех этих лет он все еще имеет власть надо мной.

Я чувствую на себе взгляд девушки. Полагаю, она ждет ответа.

— А следующий дневник? — Я пытаюсь говорить ровным голосом, не желая проявлять эмоции, которые бурлят во мне. — С какого года он начинается?

— С тысяча девятьсот тридцатого. Хотите, чтобы я начала читать его?

В одной из комнат слышны голоса. Там мистер Андроски с семьей. Я слышу возбужденную болтовню его внучки. Маленький ребенок, лет четырех или пяти. Они навещают его каждую неделю. Я месяцами наблюдала за этим ритуалом и теперь могу воссоздать его перед своими невидящими глазами: сын толкает отцовское кресло-каталку на застекленную террасу, где они за кофейным столиком поглощают еду на вынос, старик радостно впитывает безграничную энергию юных. Отрываясь от картофеля-фри, ребенок носится по комнате с игрушкой — персонажем из какого-то недавнего мультика, — исполняющей в ее руках кульбиты.

— Нет, Немо, дедушке нужен стул на колесиках, потому что у него ножки устали ходить. Быстро! Спрячемся в кустах, чтобы акулы нас не поймали!

Каждую неделю они приносят мистеру Андроски молочный шоколадный коктейль, который он с удовольствием потягивает, пока отец девочки разрывается между ней и отцом, то и дело придвигая к озорнице остывшие куриные наггетсы, которые, как я знаю, разложены на обертке из восковой бумаги, и задавая пожилому мужчине один и тот же перечень вопросов и получая один и тот же перечень ответов.

— Как ты на этой неделе, пап?

— Все еще нахожусь по правильную сторону от травы. Думаю, это все, что имеет значение.

— Как кормят?

— Не на что жаловаться. Да и все равно никто не будет слушать.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Добрая порция виски в этом молочном коктейле очень бы меня осчастливила.

И так далее. Они сидят не больше получаса, а потом наггетсы находят покой в мусорном ведре рядом с диваном, последнюю игрушку бросают в рюкзачок «Hello Kitty», и мистера Андроски катят обратно в его комнату, пока он, причмокивая, допивает молочный коктейль. Я с трудом терплю этот ритуал, но втайне завидую мистеру Андроски.

У меня нет семьи, и некому меня навещать. Нет еженедельных гостинцев в виде с трудом усваиваемого фастфуда, никто не спрашивает, хорошо ли я себя чувствую на этой неделе и не нужно ли мне чего-нибудь. Только в такие моменты, когда я нахожусь на периферии жизни мистера Андроски, мне кажется, что мне чего-то не хватает. Эмили была моей жизнью. Да, какое-то время был еще Чарли. Но я не могла заставить себя связаться с ним. Я не могла простить ему его необоснованных действий или принять от него извинения, даже если бы он захотел извиниться. И я не сожалела о тех вещах, которые он не простил. Так что мы жили во взаимном изгнании. Он никогда не был нами принят, ни при чем не присутствовал, но его тень все время висела над нами. Мы были так близки, наша троица; он был нашим чемпионом, а мы — обожающими его поклонниками. Но темнота поглотила нас, и когда мне пришлось выбирать, я выбрала Эмили.