Алексей Рыбин - Бес смертный

Ларьки попадались чаще, чем мы предполагали. Возле Кондратьевского рынка их было четыре – мы выстояли очередь в каждый, это было делом принципа. В каждом выпили по маленькой.

Пока дошли до Финляндского вокзала – еще три, плюс два возле вокзала. Через Литейный мост брели медленно, сыто покуривая и без обиды вспоминая преподавателя математики. Он ведь по-своему в чем-то даже и прав…

Долго спорили, двигаться ли прямо по Литейному или уйти боковыми улочками налево, в сторону улицы Восстания, и дальше следовать на север по Лиговке.

Клюк с детства учился играть на аккордеоне. Родители заставляли. Инструмент свой он ненавидел, но любовь к родителям эту ненависть перевешивала, поэтому он утверждал, что любит и аккордеон. В институте мы с Клюком собрали нашу первую группу – мой друг был лидер-гитаристом, а я, поскольку на гитаре играть не умел, стал барабанщиком. Это потом уже я научился, походил в вечернюю школу – когда только все успел, ума не приложу. Точно, несколько жизней прожито…

– Ты знаешь, – сказал я Кирсанову, когда мы вышли из третьей по счету забегаловки. – Я в детстве, ну, когда в институте учился, тоже так экспериментировал. Обходил все пивные ларьки. И в каждом выпивал. Мы с другом моим…

С Клюком, помню, мы не сдюжили маршрут. Перестали пить где-то в районе площади Мира – тогда она Сенной еще не называлась. А как нас занесло с Лиговки на Сенную, мы и не помнили.

Потом, когда нас выперли из института, я быстро научился играть на гитаре, а Клюк ушел из нашей банды, собрал свою и до сих пор с ней колбасится. Теперь большую часть времени проводит в Европе, чешет по немецким и голландским клубам и жизнью вполне доволен. Хотя звезд с неба и не хватает. Иногда мы с ним встречаемся и хвастаемся друг перед другом гонорарами. Не отчисли нас в свое время из института, мы бы хвастались рублевыми прибавками к зарплате.

– Ты уже рассказывал про это раз сто, – сказал Кирсанов. – У любого интеллигентного человека есть в багаже подобная история. А если нет – значит, он полный козел и нечего с ним вообще разговаривать. О, смотри! Это что, твой сын сегодня играет?

Я взглянул на рыжую стену какого-то института или морга – с колоннами, с битыми стеклами в окнах – и увидел крупную черно-белую афишу с изображением Марка. Клуб «Терраплейн».

– Ну да. Сегодня играет.

– Пошли?

– Ты хочешь?

– Ага, – сказал Кирсанов, в котором прежде я не замечал интереса к ночным клубам.

– Ну, пошли. Только это еще не скоро.

– А мы можем с пользой провести время. С пользой и не без приятности. Поехали в «Преступление и наказание».

– Поехали. Или пошли?

– Пошли.

«Сто по пятьдесят!» Я никогда не забуду эту фразу. Мы возвращались поездом с гастролей по Украине и в вагоне-ресторане встретили гитариста по прозвищу Чиж. Когда к нам подошла дебелая официантка с рябым добрым лицом, Чиж сказал, напустив на себя солидность: «Сто по пятьдесят». Официантка послушно стала нам носить…

С Кирсановым мы тоже выпивали исключительно по пятьдесят, но до ста еще не добрались. Мы меняли забегаловки не потому, что они нам не нравились, – в них нельзя было курить, вот и вся причина.

…Официантка нависла над нами, притащив на подносе первые десять по пятьдесят. «Какие аргументы», – сказал Броневой, когда прямо перед ним повисли тяжелые объемные груди. Официантка зарделась. «А покушать у вас что?» – спросил я. «Вот это мы и будем кушать», – закрыл тему Чиж. Официантка упорхнула неожиданно ловко для своей комплекции.

Я не пил, поэтому официантка смотрела на меня с подозрением. Думаю, она что-то шепнула украинским таможенникам, которые через полтора часа, на границе с Россией, обыскали меня, раздев до трусов. Никого из наших не обыскивали, потому что все лежали на лавках и ни на какие внешние раздражители не реагировали.

Таможенники хотели денег, у нас деньги были, но, как таможенники ни старались, деньги они так и не получили. Открыли мой кейс, спросили: что за гитара? Я сказал: американская. Украинские таможенники переглянулись. Сколько стоит? – спросили. Тысячу баксов. Нужно декларировать. Иначе, говорят, нельзя везти твою гитару из Украины в Россию.

Сказав эту чушь, таможенники посмотрели друг на друга. Потом посмотрели на багажные полки. Все купе было забито нашими гитарами. Еще половину вагона занимали инструменты группы Чижа.

– Валюта есть? – спросил таможенник, сев напротив и принявшись сверлить меня глазами, как в кинолентах студии Довженко. – В глаза смотреть, – совсем зарвавшись, добавил он.