Эдуард Тополь - Русская дива

Барский не поверил своим глазам. Соня Грасс, дочка Моисея Грасса, осенив себя трехперстным крестом, вошла в церковь Святого Николая Чудотворца!

Он изумленно вышел из машины, поднялся за ней в церковь и увидел, что Соня Грасс молится пред иконой Пресвятой Девы Марии. И тут, в церкви, почти вплотную подойдя к своей погруженной в молитву не то сестре, не то кузине, Барский вдруг понял, почему он решил, что знает ее с детства, девочкой. Потому что манерой держать голову, пучком волос на затылке и этими сползающими по острому носу круглыми очками она была похожа на его дочку Олю. А точнее, Оля — Оля, которую он всю жизнь считал похожей на свою мать, — была не лицом, не фигурой, а манерой держаться похожа на эту свою незнакомую тетку.

Когда она ушла из церкви, Барский подошел к священнику. Одного вида его гэбэшной «корочки» было достаточно, чтобы священник рассказал о ней все, что знал. А именно: что Соня Грасс приняла христианство в 1957 году, в день, когда получила сообщение КГБ о том, что и ее отец, и его брат погибли в сибирском лагере. В этот день Соня Грасс отказалась от еврейского Бога, которого ровно двадцать лет, с семилетнего возраста, тайно, по ночам просила сохранить ей отца.

Иными словами, Барский мог утешиться: хотя его отец был из семьи еврейских религиозных музыкантов, Соня, его, Барского, сводная сестра или кузина, отказалась от еврейства и стала православной.

Но что это меняло в жизненной катастрофе Барского? Это у верующих просто: сменил религию — и вот ты уже христианин, мусульманин, буддист. А коммунисты выше религии! Если твой отец еврей, то и ты еврей с момента рождения и во веки веков, аминь!

Но Барский не мог, не хотел быть евреем! «Господи! — мысленно закричал он образам в пустой церкви Николая Чудотворца. — Господи, я не хочу быть евреем!!!»

Неужели только потому, что слева под мышкой у него есть крохотное родимое пятно, он должен теперь всю жизнь носить в душе это проклятие — быть жидом?

Вечером он позвонил дочери, но не застал ее дома. Как давно он ее не видел? Три месяца? Четыре? Даже книги, которые она у него попросила недавно — какого-то Хомякова, Бильбасова, архив князя Куракина, — он передал ей через дежурного вахтера! Ему было некогда! Из-за этих евреев и Ясира Арафата у него не было времени на родную дочь! Брошенная десять лет назад матерью, а теперь и отцом, — где она? С кем? Что делает? Да и он сам — разве у него есть друзья, семья, дом? Он целиком, как маньяк, отдал себя работе, Комитету госбезопасности, но что он имеет за это? Накачивая себя коньяком, Барский снова и снова набирал Олин телефон. Но ее не было дома. Оно и неудивительно — в университете начались занятия, и она опять пропадает в библиотеке. Он подошел к портрету матери. Это был его любимый портрет — кадр из фильма «Снежные горы» — тот, с которого в 1934 году были сделаны все ее концертные афиши и наклейки-фотографии на ее грампластинках. Тот, рядом с которым он всегда ставил Олю и радовался, что она растет похожей не на свою мать, сбежавшую от него с мидовским дипломатом, а на его маму — красивую, талантливую русскую певицу Варвару Дымкову. Правда, в пятнадцать лет Оля стала дурнеть — перестала расти, пошла какими-то подростковыми прыщами и начала носить очки. И он еще гадал тогда: откуда у него и у Оли эти проблемы со зрением? А, оказывается, это грассовское, еврейское наследство — из-за тысячелетнего, из поколения в поколение — истового чтения молитвенников зрение всех евреев генетически ослаблено.

Барский мрачно усмехнулся. Именно тогда, когда у его матери был роман с одним из Грассов (или — с обоими?), Сталин объявил генетику лженаукой! Так что же еще они с Олей унаследовали через еврейские гены? И почему ни у него, ни у Оли нет музыкального слуха? Ведь так или иначе его отцы — композиторы, а мать — певица… И ведь он так любил свою мать! Все его детство, и юность, и до конца ее дней она была для него святой. Ради него, он считал, она не вышла замуж, хотя осталась вдовой так рано — в двадцать два года! И ей делали предложение самые видные московские женихи — адвокаты, военные, ученые! Но она отказывала всем и каждому, со смехом рассказывая об этом ему, мальчишке. Так неужели это было не столько жертвенностью матери, сколько замаливанием тайного греха? Но, в таком случае, что за жуткая жизнь была у этой женщины, которая знала, что из-за нее погибли сразу трое…

Сидя с бутылкой коньяка перед портретом матери и медленно напиваясь в глухом одиночестве, Барский твердил ей и себе: