Наум Ним - Юби - роман

«Вот так вы и двигаете своих навербованных сук… Ишь как закрутил, падленыш! “Подскажут, где нам еще недостает демократии”! Вот гнида гебешная! Хоть где-то она у нас есть?..»

– …нет, если ты достиг известности, государственного признания, высокого положения и у тебя есть критические мысли кое о чем, то ты имеешь полное право их высказывать. Но не кричи об этом, а выскажи свои соображения нужному ответработнику, напиши докладную, напиши письмо в ЦК в конце концов. Таких людей я безмерно уважаю. Я даже считаю, что с академиком Сахаровым поступили слишком расточительно. Он был готов дискутировать с партийными руководителями… В общем, если ты заслужил право высказывать свои несогласия, – высказывай, но не зарывайся при этом. А эти все желторотые? – кому интересно мнение этих неучей?

«Значит, если у тебя до полста годов не хватало ума, или совести, или смелости увидать, что творит эта людоедская власть, то твои прозрения очень ценные и всякая тебе помощь, а если ты уже в двадцать все просек, то ты неуч и ждет тебя лишь пагуба…»

– Что думаешь? – захотел получить Недомерок поддержку своим сокровенным и даже крамольным мыслям.

– Я не смею даже подумать о том, что я по этому поводу думаю, – не слишком понятно для себя самого закрутил Григорий.

Недомерок затих, размышляя, можно ли считать эту невнятную реплику поддержкой, но доразмышлять не успел…

– Здоровья вам в хату, – приветствовал их Степаныч. – Усе сидите без дела, а я вот с утра пораньше… – Тут он вспомнил, что с утра пораньше опростоволосился с поручением Недомерка и несколько сбился. – …с утра пораньше хотел нашему Леониду Валентиновичу дапамочь, так не вышло. А потом я суседу дапамог, и хорошо вышло. Я ему каменьев на гнедке привез и всяку непатребну з а валь, а он мне – огнетушитель. – Степаныч показал бутылку вина. – …Заправимся с утреца?

– С такой рани? – дождался Недомерок излить утреннюю еще злобу на Степаныча. – Ты соображаешь?

– Редко… Да и как сообразишь: на троих – мало, на двоих – много, одному – совсем залейся. – Степаныч скалил молодые зубы с потрепанного жизнью иссохлого лица. – Я лучше эту гранату пока у тебя схов а ю, – сказал он Григорию. – На п о тым…

– Он что, алкоголик? – спросил Недомерок, когда Степаныч ушел.

– Не, он здешний завхоз…

Григорий мысленно и втихомолку защищал Льва Ильича от нападок Недомерка совсем не из-за какой-то любви к Йефу. И о боге в этих же мыслях своих он вспомнил совсем не из-за веры в него. Впрочем, в бога он, может быть, и поверил бы, но богу для этого надо было бы сильно постараться, а вот Лев Ильич, сколько бы ни старался, вряд ли мог вызвать к себе какое-то очень уж доброе чувство со стороны Григория. Григорий и себя не любил, что уж тут говорить о других людях. Но Недомерка и всю эту особистскую свору, к которой принадлежал Недомерок, он не любил гораздо сильнее…

Тем ни менее он отдавал должное Йефу. Он ценил и отмечал людей, вокруг которых ровное течение жизни завихрялось водоворотами. С самой ранней юности Григорий свято верил, что мир держится и живет в будущее упрямыми безумствами мужчин. Даже не важно, какую чушь этот упрямец вобьет в свою голову, главное – он прет по выбранному пути, не оглядываясь на неодобрения знатоков, на вопли семьи или выстрелы какой-нибудь вохры. Да его и остановить уже можно только выстрелом – иначе никак. Вот этими усилиями и проталкивается дальше сама жизнь…

Йеф во многом соответствовал этому странному критерию настоящих мужиков, а сам Григорий уже нет: сошел с дистанции, точнее, его подстрелили. При этом у него еще оставался шанс снова стать мужчиной, на котором держится мир, и этот шанс ему подарил не кто иной, как Йеф.

Григорий был похож на чудовище. Его лицо да и вся верхняя часть тела горели в смерть, и только чудо да врачебные руки вернули Григория к жизни, спасли ему глаза и все, что можно было спасти, но на все это было страшно смотреть. Долгие пластические эксперименты практически не улучшили отвоеванное у смерти лицо, разве что сделали более удобными возможности пользоваться им. Когда Григорий видел себя или вспоминал о том, какой он сейчас, – ему опять хотелось помереть в том проклятом Афгане, и он не испытывал никакой благодарности к чуду, сотворенному армейскими лекарями.

Он считал, что помирать надо вовремя, не переваливая годами за свою судьбу, а лучше всего на ее излете. Может, он и решился бы так и закончить свою жизнь, когда осознал, как бессмысленно она уткнулась в эту школьную кочегарку за кладбищем, но Йеф подарил ему надежду.